Я до сих пор помню, как неестественно звонко хрустнула тонкая рейка. Словно переломили крыло живой птице.
Денис стоял, опустив руки по швам, и смотрел на носки своих стоптанных сандалий. Ему восемь, и в этом возрасте мир должен быть огромным, цветным и добрым. А мир вдруг сузился до куска пыльной дороги перед высоченным забором из профнастила и брезгливой гримасы женщины в белом льняном костюме.
— Твой ребенок моему сыну не ровня, — отчеканила она. Голос у нее был красивый, поставленный, но холодный, как кафель в операционной. — Не пускай их играть. У Матвея режим, языки, теннис. Ему не нужны… эти ваши деревенские глупости.
Она брезгливо отряхнула ладонь, которой только что выбила из рук моего внука самодельный планер. Мы клеили его два вечера подряд. Рейки из старых ящиков, калька, клей ПВА. Денис гордился им так, будто построил настоящий «Боинг».
— Мам, ну мам… — заныл стоящий за ее спиной мальчик, Матвей. Он был одет так чисто, что его страшно было трогать: белые шорты, поло с крошечным логотипом. В глазах — тоска щенка, которого держат на коротком поводке.
— Домой, Матвей. Быстро, — она даже не обернулась к сыну, продолжая сверлить меня взглядом. — И вы, женщина, примите к сведению. Я здесь отдыхать приехала, а не благотворительностью заниматься. Чтобы я вашего внука у своего забора больше не видела.
Калитка с мягким щелчком захлопнулась. Электронный замок пискнул, отрезая нас от мира «избранных».
Я подошла к Денису. Он не плакал — в нашей породе мужчины не плачут по пустякам, даже если им восемь. Он просто поднял сломанный планер.
— Ба, она сказала «не ровня», — тихо произнес он, глядя мне в глаза. — Это значит, я плохой?
У меня внутри всё сжалось. Знаете, это чувство, когда хочется кричать, но ты глотаешь воздух, чтобы не испугать ребенка.
— Нет, Дениска, — сказала я, взяв его за теплую, испачканную клеем ладошку. — Это значит, что у тети очень плохие очки. Она смотрит, но не видит главного. Пойдем печь картошку.
Но я знала: это только начало. Война была объявлена. Тихая, холодная война за забором.
ЧАСТЬ 1: Тени старого сада
Наш дом — это не просто дача. Это история. Его строил еще мой отец, профессор словесности. Здесь скрипят половицы, на веранде пахнет сушеной мятой и старыми книгами, а в саду яблони склоняются так низко, что можно сорвать антоновку, не вставая с плетеного кресла. Но теперь наш уютный мир оказался в тени. В буквальном смысле.
Новые соседи купили участок слева полгода назад. Снесли старый домик ветерана Петра Ильича за два дня. Экскаватор ревел, как раненый зверь, ломая вишни. А потом вырос дом. Дворец. С колоннами, панорамными окнами и тем самым забором — глухим, трехметровым, темно-зеленым.
Весь вечер после инцидента с самолетиком Денис был тихим. Мы разожгли костер в старом мангале. Я завернула картофелины в фольгу, кинула их в угли.
— Бабуль, а почему Матвею нельзя играть? — снова спросил он, тыкая прутиком в огонь. — Он нормальный. Он мне вчера через дырку в заборе жука-рогача показывал.
— У его мамы свои правила, Денис, — осторожно подбирала я слова. Как объяснить ребенку классовое неравенство, не поселив в его душе зависть или злобу? — Она считает, что ему нужно учиться, а не бегать.
— Ему скучно, — вздохнул внук. — Я слышал, как он воет.
— Воет? — удивилась я.
— Ну да. Сидит на качелях и у-у-у… Как собака Баскервилей, про которую ты читала.
Я усмехнулась, но сердце кольнуло. За глухим забором действительно было тихо. Слишком тихо для дома, где живет ребенок. Ни смеха, ни беготни. Только иногда шум газонокосилки, которой управлял приходящий работник, да редкие команды той женщины — Инги.
Я узнала ее имя от продавщицы в местном магазине. «Инга Валерьевна», — с придыханием говорила Люся, пробивая мне хлеб и молоко. — «Важная птица. Муж у неё то ли банкир, то ли депутат. Привозят ей всё из города курьерами, а сюда заходит только за минералкой, да смотрит так, будто мы тут тараканы».
Стемнело. Мы сидели на крыльце, пили чай с листом смородины. И вдруг, в тишине наступающей ночи, со стороны «дворца» донеслось тихое, ритмичное постукивание. Тук-тук-тук. Пауза. Тук-тук-тук.
Денис встрепенулся. Схватил свой фонарик и мигнул в сторону забора. Три раза.
Оттуда снова: Тук-тук-тук.
— Это морзянка? — шепотом спросил внук. Мы как раз учили с ним азбуку Морзе на прошлой неделе.
— Не совсем, — прошептала я. — Это просто «привет».
Я поняла: запреты взрослых бессильны, когда детям нужно общение. Но я также понимала, что Инга, эта железная леди, не потерпит партизанщины. Если она поймает их снова, скандал будет грандиозным.
Я погладила внука по голове.
— Пошли спать, разведчик. Завтра будет день.
Но уснуть я долго не могла. Лежала и думала о слове «ровня». Кто определяет эту ровню? Деньги? Машина? Или способность пожарить картошку и не сгореть со скуки в золотой клетке?
Утром я проснулась от звука подъезжающей машины. Глянула в окно: к воротам соседей подкатил черный минивэн. Из него вышли двое мужчин и женщина с папками.
«Учителя», — догадалась я. Лето, каникулы, а у бедного Матвея началась вторая смена.
ЧАСТЬ 2: Уроки французского и жизнь
Дни потекли странным, рваным ритмом. С нашей стороны забора — свобода. Денис с утра убегал на речку с местными ребятами, строил шалаши, приходил чумазый, с ободранными коленками, но счастливый. Он съедал тарелку борща за минуту и просил добавки.
С той стороны — расписание.
Ровно в 10:00 — урок английского. Я слышала монотонное «London is the capital…» через открытое окно их второго этажа.
В 12:00 — приезжал тренер по теннису. Стук мяча о ракетку на их идеальном корте звучал как выстрелы.
В 14:00 — обед. Тихий, без звона посуды.
Инга редко выходила на улицу. Я видела её иногда: она сидела в шезлонге с ноутбуком, в огромных солнечных очки, всегда идеально причесанная. Она не отдыхала — она присутствовала на отдыхе. Контролировала периметр.
Денис перестал пытаться подойти к воротам. Но их «телеграф» работал. Я находила у дырки в заборе (одной-единственной, которую не закрыл профнастил в самом углу, где рос старый дуб) странные предметы. То дорогую шоколадную конфету в золотой обертке. То вкладыш от жвачки.
В ответ Денис оставлял свои сокровища: красивый камень с дырочкой («куриный бог»), жука-бронзовку в спичечном коробке (с дырочками для воздуха, конечно), рисунок карты нашего поселка с пометкой, где растет самая сладкая малина.
Однажды я полола грядки с клубникой у самого забора. И услышала разговор.
— Матвей, спину ровнее! — голос Инги звучал раздраженно. — Ты опять смотришь в сторону этой помойки?
«Помойка» — это, видимо, был мой сад. Я выпрямилась, чувствуя, как кровь приливает к лицу.
— Мам, там Денис… Они на великах поехали, — голос мальчика дрожал.
— Матвей, я тебе сто раз объясняла. У тебя другое будущее. Ты будешь управлять компанией отца. Тебе нужны связи, окружение. А этот мальчик… Кем он станет? Трактористом?
— Он станет инженером, — буркнул Матвей. — Он знает, как рычаг работает.
— Хватит пререкаться! Марш в дом, у тебя через пять минут онлайн-урок по ментальной арифметике.
Я стиснула тяпку так, что побелели костяшки. Хотелось крикнуть ей через забор, что мой муж был ведущим конструктором, а дочь, мама Дениса, работает врачом на скорой, спасая таких вот «элитных» после ДТП. Но я промолчала. Интеллигентность — это иногда проклятие. Она не дает опуститься до базарной брани, но и не защищает от боли.
Вечером Денис пришел грустный.
— Ба, а правда, что я никто?
— Кто тебе такое сказал?
— Матвей записку кинул. Написал: «Мама говорит, ты никто, но ты мой друг».
Я обняла его крепко-крепко.
— Ты — Денис, — сказала я твердо. — Ты умеешь плавать, читаешь Жюля Верна и помогаешь мне с огородом. А «кто-то» или «никто» — это решают дела, а не слова чужих теть.
На следующий день жара ударила под тридцать. Воздух дрожал. Даже птицы замолкли. Я сидела на веранде, перебирала смородину. Инга уехала рано утром — я видела, как её блестящий внедорожник выкатился за ворота. Матвей остался с няней — полной, равнодушной женщиной, которая большую часть времени проводила в телефоне.
Около полудня Денис подбежал ко мне. Глаза круглые, испуганные и одновременно восторженные.
— Бабушка! Он сбежал!
— Кто?
— Матвей! Он перелез через забор, там где дуб. Няня спит в беседке. Он сказал, что хочет посмотреть на «Секретное место».
Меня обдало холодом. «Секретное место» — это старый овраг у реки. Место красивое, но коварное. Там глинистые склоны, а после недавних дождей внизу наверняка болото. Местные мальчишки знают тропы, а Матвей… Он же домашний, он асфальтовый.
— Давно ушел? — я вскочила, опрокинув миску с ягодой.
— Минут десять. Я ему сказал, что нельзя, а он: «Я не трус!». И побежал.
Я схватила телефон. Звонить Инге? У меня нет её номера. Бежать к няне? Пока она проснется, пока поймет…
— Веди! — скомандовала я внуку. — Показывай, куда он пошел.
Мы выбежали за калитку. Солнце пекло нещадно. Я, в своих садовых галошах, и Денис в шортах. Мы бежали спасать «неровню».
ЧАСТЬ 3: Овраг
Дорога до реки занимала минут пятнадцать быстрым шагом. Но Денис свернул с тропинки прямо в заросли крапивы.
— Тут короче! — крикнул он.
Я, забыв про артрит и давление, ломилась за ним через кусты. Ветки хлестали по лицу, репейник цеплялся за подол халата. В голове крутилась одна мысль: если с мальчиком что-то случится, виноваты будем мы. Инга нас со свету сживет. Но страшнее был не гнев соседки, а мысль о ребенке, который остался один на один с дикой природой.
Мы выскочили к краю оврага. Это был глубокий разлом в земле, заросший ивняком и осокой. Внизу, на дне, тускло поблескивал ручей, превратившийся в вязкую жижу.
— Матвей! — закричал Денис, сложив ладони рупором. — Матве-е-ей!
Тишина. Только кузнечики стрекочут да ворона каркнула где-то на сухой сосне.
— Может, он не сюда пошел? — задыхаясь, спросила я.
— Сюда, — уверенно сказал внук. — Он хотел найти «зуб дракона». Я ему рассказывал про камень внизу.
Я подошла к самому краю. Склон был крутой, глинистый. И тут я увидела след. Свежий, смазанный след от дорогого кроссовка. Кто-то съехал здесь вниз, пытаясь затормозить.
— Господи, — прошептала я.
Мы начали спускаться. Я цеплялась за корни, скользила. Денис, легкий и юркий, спускался быстрее.
Внизу пахло сыростью и гнилью. Комары тут же облепили лицо.
— Я его вижу! — крикнул Денис.
Я поспешила на голос. За поворотом ручья, в самой низине, где глина была похожа на серый пластилин, сидел Матвей.
Он не просто сидел. Он увяз. По пояс.
Мальчик не двигался. Он был бледный как полотно, его белая футболка была в грязи, а по щекам текли слезы, оставляя светлые дорожки. Он даже не кричал — видимо, сорвал голос или просто оцепенел от ужаса.
— Матвейка! — я бросилась к нему, но ноги тут же поехали. Глина чавкнула, засасывая мои галоши.
— Не подходите! — вдруг пискнул Матвей. — Тут дна нет! Меня тянет!
Это было преувеличение, конечно, это не зыбучие пески из кино, но для восьмилетнего ребенка вязкая, холодная трясина была смертельной ловушкой. Он не мог вытащить ноги, а попытки дергаться заставляли погружаться глубже.
— Спокойно, — скомандовала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Не дергайся. Денис, ищи палку. Длинную и крепкую. Быстро!
В этот момент наверху послышался шум мотора. Хлопнула дверь машины. И раздался истерический, пронзительный женский крик:
— МАТВЕЙ!!!
Инга вернулась. И, видимо, обнаружила пропажу.
— Сюда! — заорала я изо всех сил, глядя вверх. — Мы здесь! В овраге!
Через минуту на краю обрыва появилась фигура Инги. В офисном костюме, на шпильках. Она увидела сына в грязи и замерла. Её лицо исказилось такой гримасой ужаса, что мне стало её жаль. Вся спесь, всё высокомерие слетели с неё, как шелуха. Осталась только мать.
— Сынок! — она рванулась вниз.
— Стойте! — гаркнула я. — Вы на каблуках! Убьетесь и его не спасете! Снимайте обувь!
Она на секунду растерялась, глядя на меня безумными глазами. Потом скинула свои туфли, стоящие, наверное, как моя пенсия за полгода, и босиком, в колготках, полезла по грязи вниз.
ЧАСТЬ 4: Ровня
Спуск Инги был ужасен. Она падала, обдирала маникюр о корни, пачкала свой идеальный костюм. Но она не останавливалась.
Когда она добежала до нас, Денис уже тащил огромную сухую ветку.
— Не лезьте к нему! — крикнула я Инге, которая уже готова была броситься в жижу. — Вы его глубже вдавите своим весом. Денис легче.
Инга застыла, тяжело дыша. Её прическа превратилась в гнездо, тушь потекла. Она смотрела на меня, и в её глазах был немой вопрос: «Что делать?»
— Денис, — сказала я спокойно. — Клади ветку поперек. Вот так. Ползи по ней. Давай руку Матвею.
Мой внук, мой маленький герой, лег животом на ветку. Он был весь в грязи, но действовал четко, как заправский спасатель.
— Хватайся! — крикнул он Матвею.
Матвей вцепился в руку Дениса.
— Тяни! — скомандовала я. — А вы, Инга, держите Дениса за ноги, чтобы он не соскользнул.
И вот она, картина маслом. Богатая дама стоит на коленях в грязи, держа за грязные кеды «деревенского» мальчишку, который тянет её «золотого» сына из болота.
С громким чпоканьем глина отпустила одну ногу Матвея. Потом вторую. Мальчики, перемазанные с головы до пят, повалились на кучу прошлогодней листвы.
Инга бросилась к сыну. Она ощупывала его, целовала грязное лицо, плакала навзрыд.
— Ты живой, живой... Господи, зачем ты убежал? Зачем?
— Мне было скучно, мам, — прошептал Матвей, уткнувшись ей в плечо. — Я хотел к Денису. Он мне друг.
Инга замерла. Она подняла голову и посмотрела на Дениса. Тот сидел рядом, вытирая руки о траву. Он тяжело дышал, но улыбался.
Потом она посмотрела на меня. Мы обе были страшные, грязные, потные.
— Спасибо, — выдавила она. Голос её дрожал. — Татьяна... Ивановна?
— Ивановна, — кивнула я. — Ну что, дамы и господа. Вылезать будем? Или тут пикник устроим?
ЧАСТЬ 5: Цена вопроса
Выбираться было труднее, чем спускаться. Мы толкали детей впереди себя. Я подавала руку Инге, когда она скользила. Она цеплялась за меня своими ухоженными пальцами с такой силой, будто я была её единственной надеждой.
Когда мы наконец выбрались наверх, на ровную траву, сил не осталось ни у кого. Мы просто упали на землю. Солнце всё так же светило, птицы пели, но мир изменился.
Инга села, глядя на свои испорченные чулки и костюм. Потом посмотрела на Матвея, который что-то увлеченно рассказывал Денису, размахивая руками. Они смеялись. Два мальчика. Грязные, одинаковые. Не отличишь, кто из дворца, а кто из избушки.
Она полезла в карман (телефон чудом уцелел) и начала что-то искать в сумочке, которую, оказывается, всё это время тащила на плече.
Достала кошелек. Толстый, кожаный. Вытащила пачку купюр. Пятитысячные.
— Татьяна Ивановна, — она протянула деньги мне. Рука её еще дрожала. — Здесь... я не знаю сколько. Возьмите. За помощь. За молчание. И... купите внуку что-нибудь. Велосипед. Компьютер. Что он хочет?
Я посмотрела на эти красные бумажки. Ветер шевелил их края.
Внутри поднялась горячая волна. Опять. Опять она всё меряет деньгами. Даже спасение сына. Даже человечность.
Я медленно поднялась с травы. Отряхнула халат.
— Уберите, Инга, — сказала я тихо.
— Мало? — она испуганно моргнула. — Я переведу на карту. Скажите номер. Я мужу скажу, он...
— Инга! — я повысила голос. — Прекратите. Вы сейчас снова это делаете.
— Что делаю?
— Пытаетесь откупиться от жизни. Мой внук полез в болото не за велосипед. И не за деньги. Он полез, потому что ваш сын — его друг. А друзья своих не бросают. Это называется совесть. Её в магазине не купишь, даже в вашем элитном.
Она застыла с протянутой рукой. Купюры казались нелепыми на фоне леса, неба и двух мальчишек.
— А ровня... — я вздохнула, чувствуя, как уходит гнев, уступая место простой усталости. — Ровня — это тот, кто руку подаст, когда ты по уши в дерьме. Простите за мой французский. И сегодня мой Денис оказался вашему сыну самой настоящей ровней. А вот мы с вами... нам еще учиться и учиться.
Я повернулась к внуку.
— Денис, пошли домой. Нам еще отмываться.
Инга осталась сидеть на траве. С деньгами в руке и растерянностью в глазах. Матвей дернулся за нами, но она его удержала. Не грубо, а просто прижала к себе.
ФИНАЛ: Калитка открывается
Вечером мы долго мылись в бане. Денис был героем, но уставшим. Он уснул сразу, как только голова коснулась подушки.
Я сидела на веранде, читала Чехова, но строки прыгали перед глазами. Я думала: что будет завтра? Снова забор? Снова охрана?
Около девяти вечера в калитку постучали. Не по забору, не звонком, а именно костяшками пальцев по дереву.
Я открыла.
На пороге стояла Инга. Без макияжа. В простых джинсах и футболке, волосы собраны в хвост. В руках она держала противень, накрытый полотенцем.
— Добрый вечер, — сказала она тихо. Она смотрела не на меня, а куда-то мне в плечо. Ей было стыдно. Это было видно по каждому её жесту.
— Добрый, — ответила я.
— Я... — она сглотнула. — Я испекла шарлотку. Сама. Ну, нашла рецепт в интернете. Я не знаю, съедобно ли...
Она подняла глаза. В них были слезы.
— Татьяна Ивановна, простите меня. За «не ровню». За самолетик. За всё. Я сегодня... я сегодня многое поняла. Когда я увидела его там, внизу... Все мои деньги, все эти статусы — это такая пыль. Если бы не Денис...
Она замолчала, боясь разрыдаться.
Я смотрела на неё и видела не богатую стерву, а просто испуганную женщину, которая всю жизнь строила крепость, а оказалось, что стены этой крепости душат её собственного ребенка.
— Проходите, Инга, — я распахнула калитку пошире. — Чайник как раз закипел. И мята свежая есть.
Мы пили чай на веранде. Шарлотка оказалась немного подгоревшей снизу, но мы ели её и хвалили.
А потом спустились мальчишки. Матвей, увидев Дениса, просиял.
— Можно? — робко спросила Инга, глядя, как дети усаживаются на ступеньки.
— Нужно, — улыбнулась я.
— Денис! — зашептал Матвей. — А давай завтра змея запустим? Мама разрешила!
Инга кивнула, отпивая чай из моей старой чашки с отбитым краем.
— Да. И... Татьяна Ивановна, вы не научите меня солить огурцы? Матвей говорит, ваши вкуснее, чем из «Глобус Гурмэ».
Забор между нашими участками никуда не делся. Он всё так же стоял, высокий и зеленый. Но калитка в нем теперь была не заперта. И я знала: завтра мы прорежем в нем настоящую дверь. Потому что ровня — это не про деньги. Это про душу. И свет в конце всегда есть, если вовремя протянуть руку.