— Верните подарки, мы передумали с вами дружить, — сказала она.
Я стояла в дверях собственной прихожей, вытирая руки о кухонное полотенце. В духовке доходила шарлотка — я же ждала её к чаю. Запах печеных яблок и корицы, такой уютный и домашний, сейчас казался неуместным, почти издевательским.
На пороге стояла Жанна. Моя Жанна. Подруга, с которой мы делили одну парту в институте, одну комнату в общежитии и, как мне казалось, одну судьбу на двоих последние тридцать лет. Но сегодня она не прошла внутрь, не скинула привычным движением туфли, не крикнула моему мужу: «Витя, ставь чайник!».
Она стояла в пальто, застегнутом на все пуговицы, и протягивала мне большой, шуршащий пакет из супермаркета. Совершенно пустой.
— Что? — я глупо улыбнулась, решив, что это какая-то новая шутка. — Жан, ты чего? Проходи, дует же.
— Я не войду, Тамара, — голос у неё был звенящий, как натянутая струна. Взгляд бегал, цепляясь то за новые обои в коридоре, то за мою домашнюю блузку. — Я пришла забрать своё. Мы с Валерой посоветовались и решили: раз наши пути расходятся, то и материальные ценности нужно вернуть. Вы нам не подходите. Ни по статусу, ни по... моральным принципам.
Я посмотрела на пакет в её руке. На её лице не было и тени улыбки. Только странная, лихорадочная решимость и затаённая обида, которую, видимо, копили годами.
— Ты серьезно? — прошептала я, чувствуя, как внутри всё холодеет.
— Абсолютно. Я составила список.
Она достала из кармана сложенный тетрадный листок.
ЧАСТЬ 1: Список претензий
Я всё-таки заставила её войти в коридор, просто чтобы не устраивать спектакль для соседей. Жанна неохотно переступила порог, но разуваться не стала. Грязь с её ботинок медленно таяла на светлой плитке.
— Какой список, Жанна? О чём ты говоришь? Мы же позавчера разговаривали по телефону, всё было нормально!
— Нормально? — она горько усмехнулась. — Для тебя, Тамара, всё всегда «нормально». Ты же у нас теперь барыня. Сыну квартиру купили, ремонт сделали... А мне ты полгода плакалась, что денег нет! Врала мне в глаза!
Вот оно что.
Внутри что-то щёлкнуло. Пазл сложился. Неделю назад мы с Витей действительно помогли нашему Пашке с первым взносом. Мы копили на это пять лет. Отказывали себе в отпуске, я брала дополнительные часы в школе, Витя таксовал по вечерам. Мы не кричали об этом на каждом углу, боялись сглазить сделку.
— Жанна, это были накопления на ипотеку Паше. Мы не «барыни», мы просто...
— Не оправдывайся! — перебила она. — Ты скрыла доходы. А я, как дура, жалела тебя, когда ты жаловалась на давление. Думала, мы в одной лодке. А ты, оказывается, на другом корабле плыла. В общем, всё. Дружбы нет. Возвращай вложения.
Она развернула листок. Почерк был мелкий, убористый. Меня поразило не само требование, а то, что она готовилась. Она сидела дома, возможно, с калькулятором, и вспоминала всё, что дарила мне за десятилетия.
— Пункт первый, — начала она ледяным тоном. — Блендер «Мулинекс». Подарен на твое пятидесятилетие. Сейчас такой стоит тысяч пятнадцать, не меньше.
Я смотрела на неё и не узнавала. Где та хохотушка, с которой мы ездили «зайцами» в Крым? Где женщина, которая крестила моего сына? Передо мной стоял чужой, глубоко несчастный человек, изъеденный завистью, как ржавчиной.
— Жанна, блендеру шесть лет, — тихо сказала я.
— Фирма хорошая, ничего ему не сделается. Неси.
ЧАСТЬ 2: Археология обиды
Из кухни выглянул Витя. Он слышал разговор. Его лицо налилось краской — он человек прямой, вспыльчивый, но отходчивый.
— Там, — он кивнул на Жанну, даже не поздоровавшись, — совсем крыша поехала? Жанка, ты белены объелась? Какой блендер?
— Витя, не вмешивайся, — Жанна даже не посмотрела на него. — Это женские дела. И вообще, это наше имущество. Мы, может, нуждаемся. У нас, в отличие от вас, нет лишних миллионов на квартиры.
Витя открыл рот, чтобы сказать что-то очень резкое, возможно, матерное, но я подняла руку, останавливая его.
В эту секунду я приняла решение. Если я сейчас начну скандалить, выгонять её, кричать о совести — я опущусь на это дно, в это болото мелочности. Я буду выглядеть оправдывающейся.
— Хорошо, — сказала я спокойно. — Витя, не мешай. Жанна хочет свои вещи назад. Она их получит.
— Тома, ты с ума сошла? — прошипел муж.
— Тихо.
Я пошла на кухню. Открыла нижний ящик. Вот он, «Мулинекс». Чаша давно помутнела от времени, на корпусе трещина — уронила два года назад, замотала синей изолентой. Кнопка «Турбо» заедает.
Я достала его, смахнула крошки. Он выглядел жалко. Как и вся эта ситуация.
Вернувшись в коридор, я с грохотом опустила блендер в её пакет.
— Что дальше по списку?
Жанна заглянула в пакет, скривилась, увидев изоленту, но промолчала.
— Набор махровых полотенец. Персиковый цвет. Два больших, два маленьких. Дарила на Новый год три года назад.
— Они в ванной, — кивнула я. — Пользуемся каждый день. Они уже не персиковые, Жанна, они почти белые от стирок.
— Ткань качественная, сейчас таких не делают. Неси.
Я пошла в ванную. Сняла с крючков влажные полотенца. Одно было с пятнышком от краски для волос — не отстиралось. Я сложила их аккуратной стопкой.
Знаете, что самое страшное? Мне не было жалко вещей. Мне было стыдно. Жгуче, невыносимо стыдно за неё. Как будто это я стою с пустым пакетом и требую назад старые тряпки.
ЧАСТЬ 3: Ваза раздора
Когда я вернулась с полотенцами, Жанна уже освоилась. Она прошла в комнату (в обуви!) и стояла у серванта.
— Ваза, — сказала она, указывая пальцем на богемское стекло. — Эту вазу мне тётка из Чехии привозила, а я тебе отдала на новоселье. Она антикварная почти.
— Жанна, ты мне её передарила, потому что она не влезала на твою полку, — напомнила я.
— Неважно. Это семейная реликвия. Вы, богачи, себе новую купите, а мне память дорога.
Я молча взяла вазу. В ней стояли сухоцветы, которые я собирала осенью. Я вытряхнула цветы прямо в мусорное ведро на кухне. Потом сполоснула вазу под краном, вытерла насухо. Я не хотела отдавать ей свою пыль. Пусть забирает чистое стекло.
— Держи, — я протянула вазу. — Осторожно, она тяжёлая.
Пакет в её руках уже натянулся. Ручки врезались в пальцы. Блендер, мокрые полотенца, ваза... Это выглядело как набор городского сумасшедшего.
— Еще шарфик, — сказала она, не глядя мне в глаза. — Синий, шелковый. Я привозила из Турции.
— Жанна, я носила его пять лет...
— Верни.
Витя стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди. Он смотрел на Жанну с такой брезгливостью, с какой смотрят на раздавленного таракана.
— А трусы тебе не вернуть? — спросил он громко. — Тома тебе на 8 марта комплект дарила. Может, снимешь прямо здесь?
— Витя! — одёрнула я мужа.
— А что? Пусть будет последовательной! Жанка, ты же у нас на даче три лета подряд жила по месяцу. Огурцы наши ела, свет жгла. Может, мне счетчик скрутить и тебе в пакет положить?
Лицо Жанны пошло красными пятнами.
— Не попрекай меня куском хлеба! — взвизгнула она. — Я вам помогала! Я с Пашкой сидела, когда он маленький был!
— Два раза, — спокойно сказала я. — Два раза за двадцать лет, Жанна. Когда мы в театр ходили. И мы тебе за это платили, помнишь? Ты сказала: «Всё нынче дорого», и я дала тебе деньги.
Она замолчала. Крыть было нечем.
Я ушла в спальню за шарфиком. Нашла его в комоде. Он был моим любимым. Мягкий, пахнущий моими духами. Я прижала его к лицу на секунду, прощаясь. Не с вещью, а с иллюзией, что у меня была подруга.
ЧАСТЬ 4: Моральный счёт
Когда я вернулась, пакет был полон. Жанна переминалась с ноги на ногу. Видимо, список закончился. Или совесть где-то в глубине души начала подавать признаки жизни — но вряд ли. Скорее, ей просто стало физически тяжело держать этот груз.
— Всё? — спросила я.
— Вроде всё, — буркнула она. — Ну, прощайте. Живите богато, раз умеете только под себя грести.
Она развернулась к двери.
— Погоди, — остановила я её.
— Что, передумала? — она обернулась с надеждой. Может, ждала, что я начну умолять оставить вазу? Или извинюсь за то, что посмела помочь сыну?
— Нет. Я хочу вернуть долг полностью.
Я прошла в спальню, где у меня в шкатулке лежала «заначка» — деньги, отложенные на новые зимние сапоги. Там было двадцать тысяч рублей.
Я вернулась и встала перед ней.
— Ты забрала вещи. Это справедливо, это твои подарки. Но ты права, Жанна, дружба — это обмен. И я не хочу оставаться должной.
Она смотрела на конверт в моих руках.
— Что это?
— Здесь плата, — сказала я твёрдо. — За все те вечера, что ты ужинала у нас. За праздники, которые мы накрывали, а ты приходила с пустыми руками. За бензин, который Витя тратил, отвозя тебя на дачу. За лекарства, которые я покупала твоей маме и не просила вернуть. Я не мелочная, я не считала. Но раз мы переходим на рыночные отношения... Я оценила это в двадцать тысяч. Думаю, хватит, чтобы покрыть расходы на чай и сахар за тридцать лет.
В комнате повисла тишина. Слышно было, как тикают часы.
Витя хмыкнул, но промолчал. Он понял мой манёвр.
Глаза Жанны расширились. В них боролись два чувства: унижение и жадность. Унижение кричало: «Швырни ей эти деньги в лицо! Гордо уйди!». Жадность шептала: «Бери. Это деньги. Двадцать тысяч на дороге не валяются. Ты же бедная, тебе нужнее».
Она смотрела на конверт, как загипнотизированная.
— Я не возьму... Это оскорбление... — начала было она, но рука предательски дёрнулась вперёд.
— Бери, — я сунула конверт в боковой карман её пакета, прямо между вазой и блендером. — Бери и уходи. Я хочу быть абсолютно уверенной, что выкупила свою свободу от тебя. Полностью. Без сдачи.
Жанна замерла. Её лицо перекосило. Она поняла, что произошло. Взяв деньги, она подтвердила, что она не подруга, а... обслуживающий персонал? Попрошайка? Случайный пассажир?
Но рука её крепче сжала ручки пакета. Жадность победила.
— Ну и ладно, — выдохнула она. — С паршивой овцы хоть шерсти клок.
Она развернулась, чуть не задев косяк вазой, и вышла. Дверь за ней хлопнула.
ФИНАЛ: Чистый воздух
Мы остались стоять в коридоре. Я смотрела на закрытую дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел, после которого наступает тишина.
В квартире стало тихо. Исчезло то липкое напряжение, которое Жанна принесла с собой.
Витя подошел ко мне, обнял за плечи. Я прижалась к его груди, ожидая, что сейчас заплачу. Тридцать лет! Столько воспоминаний, столько смеха, слёз... И всё закончилось вот так — пакетом с хламом и мятыми купюрами.
Но слёз не было.
Вместо них пришло невероятное, легкое чувство. Облегчение. Будто я долго несла тяжелый рюкзак с камнями, думая, что это необходимые вещи, и вдруг сбросила его.
— Жалко сапоги, — сказал Витя тихо, целуя меня в макушку. — Ты же хотела те, на меху.
Я подняла голову и посмотрела на него. В моих глазах стояли не слезы, а смешинки.
— Витя, — сказала я. — Ты представляешь, какая это дешевая цена? Двадцать тысяч и старый блендер за то, чтобы избавиться от змеи, которая годами сидела у нас на шее и завидовала? Да это самая выгодная сделка в моей жизни!
Мы посмотрели друг на друга и расхохотались. Смех был нервным, но искренним.
Я пошла на кухню. Шарлотка была готова. Я достала румяный пирог, поставила чайник.
На столе стало просторнее без лишней вазы. В шкафу освободилось место для новых полотенец — мягких, пушистых, которые я куплю завтра. Только для нас.
Вечер опустился на город. В окнах напротив горел свет. Где-то там, в темноте, шла женщина с тяжелым пакетом, полным старых обид и чужого хлама. А у нас дома пахло яблоками, и дышалось удивительно легко.
Жизнь продолжалась, и теперь в ней осталось только настоящее.