Знаете, какое самое тяжелое чувство, когда тебе пятьдесят пять? Не боль в пояснице после дачи и не страх перед пенсионной реформой. Самое страшное — это когда ты, взрослый человек, главный бухгалтер крупного строительного треста, стоишь в прихожей квартиры, пропахшей корвалолом и старыми газетами, и чувствуешь себя нашкодившей пятиклассницей.
Я стояла, переминаясь с ноги на ногу. В руках — пакеты из супермаркета, которые врезались в ладони. Там было всё по списку: творог определенной жирности, дорогая рыба (потому что «кости в дешевой маму душат»), лекарства на сумму, равную авансу моей секретарши. Я пришла поделиться радостью. Впервые за семь лет я закрыла ипотеку за квартиру сына, вылечила зубы и купила путевку. Не на дачу к свекрови, а в Кисловодск. На три недели. В санаторий с белыми скатертями и минеральными ваннами.
Мама, Нина Петровна, сидела в своем кресле-троне, обложенная подушками. Она выслушала меня, не меняя выражения лица. Её взгляд скользнул по моим новым туфлям, потом по сияющему лицу, и, наконец, она поджала губы так, что они превратились в нитку.
— В Кисловодск, значит? — тихо спросила она, и в комнате стало холодно. — Жируешь, Танюша.
— Мам, я пять лет в отпуске не была, — начала я оправдываться, чувствуя, как радость утекает в песок. — Врач сказал, сосуды…
Она перебила меня резко, ударив ладонью по подлокотнику:
— Сосуды у неё! А у матери сердце на волоске. Я вас растила не для того, чтобы вы в старости жили для себя. Где моя половина зарплаты? Танька из пятой квартиры матери ремонт сделала, лоджию застеклила, а ты только о своих курортах думаешь. Эгоистка.
Это слово ударило хлыстом. Пакет выскользнул у меня из рук. Банка с дорогим кофе покатилась по паркету.
Часть 1. Дебет и кредит совести
Вы когда-нибудь пробовали спорить с профессиональной жертвой? Это как играть в шахматы с голубем: он всё равно перевернет доску и нагадит на фигуры.
Я молча подняла банку кофе. Внутри всё кипело, но привычка быть «хорошей девочкой» работала безотказно, как старый советский холодильник. Я — главбух. Моя жизнь — это цифры, порядок, баланс. Если актив не сходится с пассивом, я ищу ошибку. Но в отношениях с мамой баланс не сходился никогда. Мой «вклад» всегда обесценивался, а её «инвестиции» в моё воспитание раздувались до масштабов госдолга США.
— Мам, какая половина зарплаты? — я старалась говорить спокойно, расставляя продукты в холодильнике. — Я оплачиваю твою коммуналку. Я покупаю еду. Лекарства в этом месяце вышли на пятнадцать тысяч. Я сыну помогала с ипотекой…
— Сын — отрезанный ломоть, — отрезала она. — А мать одна. Я ночей не спала, когда ты коклюшем болела. Я себе пальто десять лет не покупала, чтобы у тебя форма была не хуже, чем у людей. А теперь что? Ты на водах будешь прохлаждаться, а я тут одна гнить должна? У меня, может, последний год остался!
Она схватилась за левую сторону груди. Театрально, но страшно. В прошлый раз после такой сцены мы вызывали скорую. Врачи тогда ничего острого не нашли, сказали — «психосоматика и возрастные изменения», но страх остался.
— Сколько тебе нужно? — глухо спросила я.
— Ремонт хочу, — тут же «отпустило» сердце. — Обои в спальне отклеились. И диван этот старый, пружины в бок впиваются. И вообще… Мне нужно чувствовать заботу, Таня. Деньгами любовь не купишь, но без денег любви не видно.
Я вернулась домой разбитая. Муж, Сергей, жарил картошку. Увидев моё лицо, он сразу всё понял.
— Опять? — он с грохотом опустил лопатку. — Тань, мы же договорились. Кисловодск. Билеты куплены.
— Она старая, Сереж. Ей страшно.
— Ей не страшно, ей скучно и властно! — рявкнул муж. — Ты посмотри на себя! У тебя глаз дергается. Ты когда для себя жила?
Я не ответила. Я ушла в ванную, включила воду и заплакала. Я чувствовала себя предательницей. Если поеду — предам мать. Если останусь — предам себя. Но математика была неумолима: денег на ремонт и на санаторий одновременно у меня не было.
Часть 2. Искусство манипуляции
Следующая неделя прошла в аду. На работе — квартальный отчет. Налоговая прислала требование, директор орал из-за задержки поставок, а у меня в голове крутилась только мамина фраза: «Где моя половина зарплаты?».
Она звонила каждые два часа.
— Тань, давление 180. Но ты работай, работай, не отвлекайся на умирающую старуху.
— Таня, я тут передачу смотрела, там дети родителей в дома престарелых сдают. Ты, наверное, тоже мечтаешь?
— Танечка, приходил мастер, насчитал за ремонт сто тысяч. Я сказала, что у меня дочка богатая, она даст.
«Богатая». Я горько усмехнулась, глядя на свою расчетку. Да, я зарабатывала неплохо для нашего региона. Но я пахала по двенадцать часов. У меня хронический недосып, гастрит и очки с толстыми линзами. Я каждый рубль зарабатывала нервами.
Вечером в среду я пришла к ней. Мама сидела на кухне, перебирала гречку. Картинка из детства.
— Мам, я не могу дать сто тысяч сейчас. У меня путевка…
— Сдай, — равнодушно бросила она. — Что тебе эти воды? В ванной полежишь с солью. А матери комфорт нужен. Я тебя в 90-е тянула, когда отец ушел. Помнишь? Я на двух работах мыла полы!
Она достала старую тетрадку.
— Вот, — ткнула пальцем. — 1994 год. Выпускное платье тебе. Я тогда зимние сапоги не купила, в осенних ходила. Это жертва, Таня. А ты чем жертвуешь?
Я смотрела на выцветшие чернила. Это был её главный козырь. Тетрадь Долгов. Она вела её всю жизнь. Там было записано всё: кружки, репетиторы, одежда. Я была бизнес-проектом, который должен начать приносить дивиденды.
— Хорошо, — сказала я тихо. — Я сдам билеты. Но ремонт будем делать скромный.
— Скромный не надо, — оживилась она. — Я уже обои присмотрела. Итальянские.
Я вышла из подъезда и позвонила в турагентство. Голос дрожал. Сергей, узнав об этом, два дня со мной не разговаривал. Он спал на диване в гостиной, а я лежала в спальне и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри разрастается черная дыра обиды.
Часть 3. Тень брата
В этой уравнении была еще одна переменная, которую я старалась не замечать. Мой младший брат Олег.
Олежек. «Солнышко». «Талант».
Олегу сорок пять. Он «ищет себя». За последние двадцать лет он искал себя в музыке, в фотографии, в сетевом маркетинге и в ставках на спорт. Он нигде не задерживался дольше полгода. У него тонкая душевная организация, его нельзя ругать, ему надо помогать.
— Олежка звонил, — как бы невзначай сказала мама, когда я принесла ей деньги — первые пятьдесят тысяч, которые сняла с кредитки (свои отпускные я еще не получила, пришлось влезать в долг, чтобы успокоить её).
— И как он? — спросила я, стараясь не выдать раздражения.
— Тяжело ему. Работы достойной нет. Везде требуют пахать, а он творец. У него проект какой-то намечается, стартап. Говорит, миллионы будут. Только сейчас трудно. Ест пустые макароны.
Я сжала зубы.
— Мам, он здоровый мужик. Пусть идет грузчиком, если на творчество не хватает.
— Как ты можешь! — всплеснула она руками. — Он твой брат! Ты должна его поддерживать. У тебя всё есть, а у него ничего.
— У меня всё есть, потому что я работаю, мама!
— Тебе просто повезло с характером. Ты в отца, толстокожая. А Олежек в меня, ранимый.
Я знала, что она ему помогает. Со своей пенсии подкидывает тысячу-другую. Я закрывала на это глаза. Это её деньги, пусть делает что хочет. Но меня бесило, что мои усилия воспринимаются как должное, а любое шевеление мизинцем Олега — как подвиг.
В тот вечер я ушла от неё с тяжелым сердцем. Мне казалось, что я тащу на себе огромный камень, и с каждым шагом он становится тяжелее. Я отменила поездку, испортила отношения с мужем, влезла в долги — ради чего? Ради итальянских обоев?
Часть 4. Удар под дых
Прошла неделя. Я жила в режиме автопилота. Сергей немного оттаял, но смотрел на меня с жалостью, смешанной с разочарованием. Это было хуже всего.
В четверг мне позвонила соседка мамы, тетя Валя.
— Танюш, ты бы зашла. Там у Нины какие-то шумы странные были, а теперь тихо. Я звоню в дверь — не открывает. Свет горит.
У меня похолодело внутри. Инсульт? Инфаркт?
Я сорвалась с работы, бросив недоделанный баланс. Ехала, нарушая правила, руки тряслись на руле. «Господи, только бы жива. Пусть манипулирует, пусть требует деньги, только бы жива». Чувство вины накрыло цунами. Я плохая дочь. Я жалела деньги. Я злилась на неё.
Я взбежала на третий этаж, игнорируя лифт. У меня были свои ключи. Дрожащей рукой вставила ключ в замок, повернула. Дверь открылась.
В квартире пахло не лекарствами, а жареной курицей и… дорогим коньяком?
Я тихо прошла в коридор. Из кухни доносились голоса. Я замерла.
— …ну ты даешь, мам! — это был голос Олега. Сытый, довольный баритон. — Пятьдесят кусков! Танька что, банк ограбила?
— Тише ты, — голос мамы был бодрым, никакого «умирающего лебедя». — Она с отпускных сняла, наверное. Или кредит взяла. У неё зарплата белая, ей дают.
Я прижалась спиной к стене. Ноги стали ватными.
— Ну так что, хватит тебе на первое время? — продолжала мама. — Ты же говорил, долг карточный горит?
— Хватит, мамуль. Ты у меня мировая. Спасительница! А ремонт? Ты же ей про ремонт пела.
— Ой, да поклеим самые дешевые, или скажем, что мастера обманули. Она проверять не будет. Ей главное — откупиться и убежать. Она же холодная, Танька. Ей лишь бы совесть свою успокоить. А ты, сынок, ты живой. Тебе нужнее.
Мир вокруг меня качнулся.
Часть 5. Точка невозврата
Я стояла в темном коридоре и слышала, как рушится мой мир. Не было никакой болезни. Не было ремонта. Не было «итальянских обоев». Был просто циничный, расчетливый обман.
Мои пятьдесят тысяч. Мой Кисловодск. Мои нервы. Мои ссоры с мужем. Всё это было брошено в топку «карточного долга» сорокапятилетнего лоботряса.
— Ты смотри, не проиграй снова, — наставляла мама. — Таньку доить всё сложнее. Муж её, Серега, зыркает на меня как волк. Придется опять приступ разыгрывать через месяц.
— Да ладно тебе, мам. Куда она денется? Ты же её воспитала. «Долг платежом красен».
Они рассмеялись. Чокнулись бокалами.
В этот момент во мне что-то умерло. Умерла та маленькая Таня, которая хотела заслужить мамину похвалу. Умерла отличница, которая верила, что если стараться, тебя полюбят. Умер страх быть «плохой дочерью».
На месте страха родился холодный, расчетливый гнев. Гнев главного бухгалтера, который обнаружил хищение в особо крупных размерах. Не финансовое хищение — хищение жизни.
Я сняла очки, протерла их краем блузки, надела обратно. Сделала глубокий вдох. И шагнула на кухню.
Часть 6. Аудит отношений
Сцена была достойная финала «Ревизора».
Олег сидел за столом, держа в одной руке ножку курицы, а в другой — пачку пятитысячных купюр. Моих купюр. Мама стояла рядом с бутылкой коньяка.
Когда они увидели меня, время остановилось. Олег поперхнулся. Мама выронила пробку от бутылки.
— Танечка… — начала она, мгновенно меняя лицо на страдальческое. — Доченька, ты как тут? А я вот… Олежек зашел, гостинчик принес…
— Заткнись, — сказала я. Не громко. Но таким тоном, каким я увольняла проворовавшихся снабженцев.
В кухне повисла звенящая тишина.
— Ты что матери хамишь? — попытался вякнуть Олег, пряча деньги в карман джинсов.
Я подошла к нему вплотную.
— Деньги на стол.
— Какие деньги? Это мать дала…
— Это. Мои. Деньги. — я чеканила каждое слово. — Это мой санаторий. Это моя спина. Это мои нервы. Положи на стол, иначе я сейчас вызываю полицию и пишу заявление о краже. Ты здесь не прописан. Деньги я сняла час назад, чеки в сумке. Докажи, что они твои.
Олег посмотрел на маму. Мама, оправившись от шока, пошла в атаку:
— Ты с ума сошла? Родного брата — в тюрьму? Из-за бумажек? Я ему отдала! Это моё право! Ты мне их подарила!
— Я дала их на ремонт, мама. На целевые расходы. Это называется нецелевое использование средств. В бизнесе за это сажают. В семье… — я посмотрела ей прямо в глаза. — В семье за это лишают доверия. Навсегда.
Мама схватилась за сердце.
— Ой, плохо… Ой, скорую… Довела…
Я даже не шелохнулась.
— Вызывай, Олег. Звони в скорую. Пусть приедут, сделают ЭКГ. Если инфаркт — я оплачу лечение. Если симуляция — ты, мама, больше не увидишь от меня ни копейки наличными. Никогда.
Мама замерла. Рука медленно сползла с груди. В её глазах я увидела не боль, а ненависть. Чистую, незамутненную злобу человека, у которого отобрали пульт управления.
— Змея, — прошипела она. — Я тебя выкормила…
— А я тебя содержала последние пятнадцать лет, — перебила я. — Баланс сведен.
Я повернулась к брату.
— Деньги.
Он, кривясь, бросил пачку на стол.
— Подавись. Жлобиха.
Часть 7. Освобождение
Я забрала деньги. Пересчитала их — профессиональная привычка. Все на месте.
Потом подошла к холодильнику. Вытащила пакет с дорогой рыбой, которую привезла неделю назад. Забрала банку икры.
— Ты что делаешь? — ахнула мама. — Ты еду у матери отбираешь?
— У матери — нет. У спонсора взрослого игромана — да. Ты не голодаешь, мама. У тебя пенсия, субсидии. Полный шкаф круп. А деликатесы теперь только по праздникам. И только если я сама захочу их привезти.
Я села на табуретку. Ноги дрожали, но голова была ясной.
— Слушайте внимательно. Теперь будет так.
Я говорила сухим, деловым тоном.
— Коммуналку я продолжаю платить, настрою автоплатеж. Лекарства — строго по рецепту врача, я сама их выкупаю и привожу. Продукты — базовый набор раз в неделю, доставка курьером. Никаких наличных на руки. Никаких ремонтов, если не течет крыша.
— Ты меня бросаешь! — завыла мама. — Людям что скажу?
— Скажешь правду. Что дочь устала. А если не нравится — вон, у тебя сын есть. Талантливый. Пусть он тебе итальянские обои клеит.
Олег фыркнул и вышел курить на балкон. Ему было плевать. Он понимал, что кормушка закрылась, и уже, наверное, обдумывал, у кого еще можно занять.
Мама сидела молча, глядя в стену. Она выглядела не несчастной, а злой. И старой. Впервые я увидела в ней не властную фигуру, а просто злую старуху, которая сама загнала себя в угол. Мне стало её жаль. Но это была жалость врача к пациенту, а не жертвы к палачу.
— Я не для того вас растила… — начала она свою любимую мантру, но осеклась.
— Ты растила нас, чтобы мы жили, мам. А не чтобы мы были твоей страховкой от одиночества и кошельком для Олега. Я тебя люблю. Но себя я теперь люблю тоже.
Я встала, взяла сумку и пошла к двери. В спину мне не прилетело ни проклятия, ни просьбы вернуться. Только тишина.
Часть 8. Свет в конце
Я вышла на улицу. Вечерний воздух был прохладным и сладким. Я села в машину, бросила пачку денег на соседнее сиденье и позвонила Сергею.
— Сереж, ты дома?
— Дома. Картошку грею. Ты где? Голос какой-то… странный.
— Сереж, доставай чемодан.
— Что?
— Чемодан. Я сейчас приеду, мы зайдем на сайт и купим новые билеты. В Кисловодск. Или в Сочи. Или хоть на Луну. Мы едем в отпуск.
— А мама? — осторожно спросил он.
— А мама взрослая девочка. Она справится.
...
Прошло полгода.
Мы съездили в Кисловодск. Я гуляла по терренкурам, пила нарзан и впервые за много лет спала без снотворного. Сергей словно помолодел на десять лет, видя меня улыбающейся.
С мамой мы общаемся. Холодно, дистанцированно, но общаемся. Я держу слово: оплачиваю счета, заказываю продукты. Раз в две недели приезжаю на чай, сижу ровно час. Она пыталась манипулировать снова, жаловалась на соседей, на погоду, на Олега (который, конечно же, исчез, как только исчезли деньги), но натыкалась на мою вежливую броню и замолкала.
Олег уехал в другой город «искать перспективы», на самом деле — скрываться от кредиторов. Мама скучает по нему, но теперь она вынуждена считаться со мной. Не потому что любит, а потому что уважает силу.
Я сижу в своем кабинете, свожу годовой баланс. Цифры прыгают в ячейках Excel. Дебет, кредит, сальдо.
В моей жизни наконец-то сошелся главный баланс.
В графе «Долги» — ноль.
В графе «Обязательства» — разумный минимум.
А в графе «Жизнь» — огромный, нераспределенный актив, который я теперь трачу только на то, что считаю важным. На семью, на мужа, и главное — на себя.
Потому что я растила себя не для того, чтобы быть жертвой. Я растила себя для счастья. И, кажется, оно наконец-то наступило.