Я резала «Наполеон». Наш, фирменный. Тот самый, который Игорь мог есть ведрами. Тридцать лет. Сегодня было ровно тридцать лет, как мы расписались в старом ЗАГСе на Свердлова.
Я ждала его с работы. На столе – курица из духовки, то самое «Оливье», которое он любил «как у мамы», и бутылка «Абрау-Дюрсо». Не шампанское, конечно, но мы давно уже не шиковали. Да и зачем? Дети выросли, ипотека выплачена. Живи да радуйся.
Он вошел в одиннадцать вечера. Я уже убирала курицу в холодильник.
«Опоздал к празднику», — улыбнулась я. Уставшая, наверное.
«Марина, мы не будем ужинать».
Он не снял пальто. В руках – небольшой спортивный рюкзак. Не тот, с которым он ходил в спортзал. Новый.
«Что-то случилось, Игорь? На работе?»
Он посмотрел на меня. Не как на жену. Как на... предмет мебели. Старый, пыльный сервант, который давно пора вывезти на дачу.
«Я ухожу, Марина».
Ложка с остатками салата выпала у меня из рук. Грохот по плитке в пустой кухне.
«Куда? В магазин? Ночь...»
«Я ухожу к другой женщине. Я подаю на развод».
Воздуха не стало. Будто весь кислород в нашей «трешке» в спальном районе выкачали насосом.
«Игорь... что... Что ты такое говоришь? У нас же... юбилей».
И тут он сказал это. Глядя мне прямо в глаза. Не зло. Устало. И от этой усталости было страшнее, чем от крика.
«Ты стареешь, Марина. Посмотри на себя. Халат, «Наполеон», вечная усталость. А я хочу жить. Понимаешь? Жить, а не доживать с тобой».
Он отвернулся. Подошел к двери.
«Я хочу просыпаться и видеть рядом молодость, а не угасание. Не обижайся. Вещи заберу завтра».
Дверь щелкнула. Я осталась стоять. В халате. Рядом с остывшей курицей. И этим проклятым «Наполеоном» на тридцать лет брака.
(ЧАСТЬ 1)
Тишина. Первое, что я помню после щелчка замка, – это тишина. Не такая, знаете, когда дети спят, и ты на цыпочках ходишь. А мертвая, вязкая, как кисель, тишина. Она заполнила прихожую, потекла в кухню, затопила гостиную. Я смотрела на «Наполеон». Коржи, которые я пекла вчера, крем, который взбивала сегодня утром. Тридцать лет.
«Ты стареешь».
Эта фраза билась у меня в висках, как больной зуб. Я не плакала. Я просто... отключилась. Села на маленький пуфик в прихожей, так и не убрав ложку с пола. Сидела, наверное, час. Может, два. Я смотрела на телефонную полку. Там, в плетеной корзинке, лежали его ключи. Запасные. От машины, от квартиры, от дачи. Он их не взял. Он их оставил.
И вот тогда меня накрыло. Не слезами. Холодом. Таким уральским, февральским морозом, который пробирает до костей. Он оставил ключи. Это не была ссора. Это не был импульс. Это было решение. Он шел сюда, в наш дом, уже зная, что скажет эти слова. Он шел сюда с рюкзаком, в котором, наверное, лежали зубная щетка и пара чистых рубашек.
Я встала. Ноги не слушались. Машинально подняла ложку, вытерла пол. Выключила свет в прихожей. Прошла на кухню. Остывшая курица. «Оливье» заветрилось. Я взяла торт. Идеальный, ровный, посыпанный крошкой. Открыла мусорное ведро и соскребла его туда. Весь. До последнего коржа.
«Не доживать», — прошептала я.
В два часа ночи зазвонил телефон. Дочь. Света. Она у нас ранняя, живет в Москве, карьеристка.
«Мам? Привет! Вы там как? Отмечаете? Папе привет! Я вам курьерскую доставку заказывала на завтра, цветы и...»
«Света...» — голос был чужой. Хриплый.
«Мам, что с голосом? Ты плачешь? Что случилось?!»
Что я ей скажу? Что ее отец, ее «папуля», только что променял меня на «молодость»? Что он списал наши тридцать лет, как просроченный товар?
«Мы... мы поссорились, Светочка. Сильно. Он ушел к... Он ушел».
«Как ушел? Куда? В гараж? Мам, не пугай!»
«Он ушел к другой, Света».
В трубке повисла тишина. Такая же мертвая, как у меня в квартире. Я слышала, как она там, в своей модной московской студии, дышит. А потом тихий, раздавленный шепот: «Он... он что, совсем с ума сошел? Я сейчас прилечу».
«Не надо, — я нашла в себе силы. — Не надо никуда лететь. У тебя работа. У тебя жизнь. Мы... мы взрослые люди. Мы... разберемся».
Я повесила трубку. И только тогда заплакала. Не от обиды. От унижения. Он не просто ушел. Он растоптал меня на пороге. Он сказал это вслух. «Ты стареешь». Будто это преступление, за которое полагается высшая мера – изгнание из жизни.
Я подошла к зеркалу в ванной. Мне было пятьдесят восемь. Да, морщины. Да, седина, которую я послушно закрашивала каждый месяц. Да, фигура уже не та, что в тридцать. Но разве... разве за это? Разве любовь измеряется упругостью кожи?
Я смотрела на себя и видела только ее – испуганную, растерянную женщину в старом халате. А он... он, наверное, уже там. Вдыхает «молодость».
Утром я проснулась на диване в гостиной. Тело ломило. Первой мыслью было: это сон. Страшный сон. Я сейчас встану, на кухне пахнет кофе, Игорь ворчит на новости по телевизору... Но в квартире было тихо.
Я пошла на кухню. Мусорное ведро с остатками торта. Не сон.
Я сделала себе кофе. Черный, горький, без сахара. Я сидела и смотрела в окно. Екатеринбург просыпался. Шум машин, хмурые люди бегут на работу. А у меня... у меня работы больше не было. Моя работа называлась «Игорь». Я была его тылом, его поддержкой, его «Мариной». И меня только что уволили. Без выходного пособия.
В девять утра пришел курьер, которого заказала Света. Огромный букет алых роз. И открытка: «С Юбилеем, мои дорогие! 30 лет – это только начало!»
Я взяла этот букет. Он был тяжелый. Шипы царапали руки. Я вынесла его на лестничную клетку. Поставила у мусоропровода.
В десять утра пришло СМС. От Игоря. Я думала, он опомнился. Я думала, он напишет: «Прости, бес попутал».
Там было одно слово. Фамилия. И номер телефона. «Мой адвокат. Позвони ему по поводу раздела».
Раздела. Он собирался делить со мной тридцать лет жизни.
(ЧАСТЬ 2)
Адвокат. Слово было холодное, как хирургический инструмент. Я сидела в маленьком, душном офисе где-то в центре. Напротив – молодой, гладкий мужчина в дорогом костюме. Он смотрел на меня с тем же выражением, что и Игорь. Скучающая усталость.
«Марина Викторовна, — он пролистал бумаги, — Игорь Сергеевич предлагает вам очень щедрые условия. Квартира, в которой вы прописаны, остается вам. Он не претендует. Но...»
Я знала, что будет «но». Игорь никогда ничего не делал без «но».
«...Но дача в районе Чусовой, автомобиль и все накопления на счетах отходят ему. Он считает это справедливой компенсацией, учитывая, что квартира – ваша добрачная, доставшаяся от родителей».
Он соврал. Квартира была не «добрачная». Мы ее получили от завода, где он начинал инженером, а потом, в девяностые, приватизировали на меня, потому что... потому что так было проще. Но дача...
«Дачу мы строили вместе, — сказала я, и снова этот хриплый, чужой голос. — Мы каждый кирпич...»
«Марина Викторовна, — адвокат вздохнул, — сантименты к делу не пришьешь. Игорь Сергеевич хочет начать новую жизнь. Ему нужны активы. Дача в элитном поселке – это ликвидный актив. А вы... вы остаетесь с квартирой. Вам пятьдесят восемь. Куда вам ездить на эту дачу? Землю копать?»
«Ты стареешь». «Куда вам ездить». Они сговорились. Они все решили. Я – отработанный материал. Списать и утилизировать.
«Я не согласна», — сказала я.
Адвокат удивленно поднял бровь. Видимо, Игорь описал меня как тихую, покорную «Марину в халате», которая подпишет все, что скажут.
«Тогда, — он пожал плечами, — увидимся в суде. Игорь Сергеевич будет также настаивать на разделе имущества в квартире. Мебель, техника...»
«Картины?» — вырвалось у меня.
На стене в гостиной висели две работы. Наши уральские художники. Мы покупали их, когда еще были... счастливы.
«И картины, — кивнул адвокат. — Всё пополам».
Я вышла на улицу. Шел мелкий, противный екатеринбургский дождь со снегом. Я шла по проспекту Ленина, и люди обтекали меня, как мутный ручей. Пополам. Как можно разрезать пополам тридцать лет? Как разделить пополам воспоминания? Вот здесь, у Оперного, мы целовались после премьеры. А вот здесь, на Плотинке, он катал на плечах маленькую Свету.
Всё. Пополам.
Я нашла в себе силы нанять адвоката. Старушку, еще советской закалки, которую посоветовала соседка. «Раздел? Ах, деточка, — сказала она мне, поправляя очки, — мужики в этом возрасте, как с цепи срываются. Думают, последний вагон. А вагон-то... в депо».
Начались месяцы ада. Суды. Описи. Оценщики. Игорь в суд не приходил. Только его гладкий адвокат. Он общался со мной через СМС. Коротко. Жестко. «Нужно забрать зимнюю резину». «Где документы на дачу?» «Адвокат сказал, ты не хочешь по-хорошему».
А я... я жила как в тумане. Я похудела. Я перестала смотреть на себя в зеркало. Халат стал моей униформой. Я отвечала на звонки детей. «Мам, как ты?» — «Нормально, Кирюш. Все нормально». Кирилл, наш сын, инженер, как и отец. Он молчал. Он, кажется, осуждал, но боялся вмешиваться. Света рвалась приехать, «набить ему морду». Я запретила. Это был мой развод. Мое унижение.
Однажды я не выдержала. Я пошла в торговый центр. Не за покупками. Просто... чтобы побыть среди людей. Я сидела в фудкорте, пила невкусный кофе и смотрела на молодежь. Они были такие... живые. Они смеялись.
И тут я их увидела.
Они выходили из дорогого ресторана на том же этаже. Он. Игорь. В новом, модном пиджаке. Помолодевший. Подтянутый. А рядом... она.
Я видела ее раньше. В его телефоне, когда он еще «не ушел». Думала, коллега. Алина. Тридцать. Высокая, длинноногая, волосы как у Рапунцель. Она смеялась, откинув голову. А он... он смотрел на нее так, как не смотрел на меня лет двадцать. С обожанием. С восторгом.
Он нес ее сумку. Маленькую, дорогую сумочку.
Они прошли мимо меня. В метре. Он меня не заметил. Он смотрел на нее. А она... она скользнула по мне взглядом. Таким же, как его адвокат. Скучающим. Брезгливым.
Я вжалась в стул. Я хотела стать невидимой. Той самой мебелью, тем самым сервантом.
Они ушли. А я осталась. И я поняла. Он не просто ушел. Он выиграл. Он получил то, что хотел. Молодость. Жизнь. А я осталась здесь, в фудкорте, с остывшим кофе и тридцатью годами брака в мусорном ведре.
Вечером я зашла в «Инстаграм», куда не заходила сто лет. Меня научила Света. Я нашла ее. Алину. Профиль был открыт.
И мир рухнул во второй раз.
Вот они в Дубае. Он, смущенный, в шортах. Она – в бикини. Вот они в дорогом ресторане. Подпись: «Мой Король балует». Вот они... на нашей даче. Она сидит в моем кресле-качалке, укрывшись моим пледом. И подпись: «Расчищаем старые завалы. Скоро здесь будет райский уголок».
«Старые завалы». Это она про меня. Про мою жизнь. Про мои георгины, которые я сажала там пятнадцать лет.
Я сидела и листала эту ленту. И во мне что-то умерло. А что-то другое, холодное и твердое, как уральский гранит, начало зарождаться.
Я закрыла ноутбук. Подошла к зеркалу. И впервые за много месяцев посмотрела себе в глаза.
«Ты стареешь, Марина?» — прошептала я своему отражению. — «Ну, посмотрим».
(ЧАСТЬ 3)
Суд разделил все. По закону. Ему – дачу, машину и большую часть накоплений, которые он успел «припрятать» на счетах своего ИП, о котором я и не знала. Мне – квартиру, в которой я была прописана до брака (адвокат Игоря так и не смог доказать, что она «совместно нажитая»), и смешную компенсацию, которая не покрывала и десятой доли стоимости дачи. Картины мы разделили. Ему – «Осенний лес», мне – «Туман над Исетью». Ирония.
В тот день, когда приехали грузчики забирать его «половину», я ушла. Я просто взяла сумку и ушла бродить по городу. Я не могла этого видеть. Как они выносят диван, на котором мы смотрели кино. Как они упаковывают его стол, за которым он «работал».
Я вернулась вечером. Квартира была... пустой. Выпотрошенной. В гостиной зияла дыра на месте дивана. На стене – светлый прямоугольник, где висел «Осенний лес». Стало тихо. Слишком тихо.
И началось дно.
Я не знаю, как описать депрессию тем, кто ее не переживал. Это не просто грусть. Это... вата. Вата во всем теле. Вата в голове. Утром ты не можешь встать, потому что не видишь смысла. Днем ты не можешь есть, потому что еда не имеет вкуса. Вечером ты не можешь уснуть, потому что в голове крутятся одни и те же слова: «стареешь», «не доживать», «старые завалы».
Я перестала отвечать на звонки. Даже детям. Света прилетела сама, без предупреждения. Открыла дверь своим ключом. Я лежала на кровати, в том самом халате, и смотрела в потолок.
«Мама!» — она закричала.
Она не узнала меня. Я увидела свое отражение в ее глазах. Седая, опухшая от слез (или от отсутствия сна?), с мертвыми глазами.
«Мам, ты что с собой делаешь? Ты превращаешься в...»
Она не договорила. Она поняла. Я превращалась в то, чем он меня назвал.
Света действовала решительно. По-московски. Она открыла окна. Она выбросила мой халат. Она заставила меня помыться. Она привезла с собой чемодан – не с вещами, а с едой. Какими-то баночками, смузи, витаминами.
«Так, — сказала она, садясь напротив. — У нас два пути. Либо ты сейчас ложишься в клинику неврозов. Либо ты берешь себя в руки. Папа... он не стоит того, чтобы ты так умирала».
«Я не умираю», — прохрипела я.
«Ты умираешь, мам. Ты позволила ему себя убить».
Она была права. Я позволила.
Света была в Екатеринбурге три дня. За эти три дня она перевернула мою жизнь. Она заставила меня сделать стрижку. Короткую, стильную. «Хватит этих седых патл». Она купила мне джинсы. Я? В джинсах? В мои пятьдесят восемь?
«В твои пятьдесят восемь, мама, жизнь только начинается. Если ты сама этого захочешь».
Перед отъездом она положила передо мной визитку.
«Это психолог. Лучший в городе. Я договорилась. Твой сеанс завтра в одиннадцать. Я оплатила первые десять».
«Психолог? — взвилась я. — Света, я не сумасшедшая! У нас в поколении... мы сами справлялись!»
«Вот именно, что справлялись, мама. Кое-как. А надо – жить. Ты тридцать лет жила для папы. Потом полгода ты умирала из-за него. Может, попробуешь пожить для себя?»
Она уехала. А я осталась с визиткой.
Я не спала всю ночь. Идти? Рассказывать чужому человеку... это? Про халат, про «Наполеон», про унижение? Стыдно.
Но утром я встала. Надела новые джинсы. Они, черт возьми, мне шли. Я посмотрела на себя в зеркало. Стрижка открыла шею. Я выглядела... строже. Старше, но не старее.
Я пошла.
Кабинет психолога. Уютный. Не больничный. Женщина, примерно моя ровесница. Анна. Она не задавала вопросов в лоб. Она просто слушала.
Я говорила. Я говорила, кажется, два часа без остановки. Я вывалила на нее все. И про дачу, и про Алину в «Инстаграме», и про «старые завалы», и про фудкорт.
Она молчала. А потом, когда я уже выдохлась, спросила:
«Марина Викторовна, а вы его любили? В последнее время?»
Я опешила.
«Как... ну... мы тридцать лет...»
«Вы готовили ему ужин. Вы стирали его рубашки. Вы ждали его. А вы? Чего хотели вы?»
Я открыла рот. И не смогла ничего сказать. Я не знала. Я... я... Я хотела, чтобы он был доволен. Чтобы дети были здоровы. Чтобы дома было чисто.
«Я... я не знаю», — прошептала я.
«Вот, — кивнула Анна. — Это и есть наша точка А. Вы не знаете, чего вы хотите. Вы так долго были "женой Игоря", что "Марина" где-то потерялась. Давайте ее искать?»
Я вышла из кабинета. Ноги подкашивались. Впервые за полгода у меня не было в голове ваты. Была... пустота. Но не мертвая, а... чистая. Как чистый лист.
«Чего я хочу?»
Я шла по городу. Домой не хотелось. В пустую квартиру. Я дошла до «Цветного». Там всегда шумно. Я села на скамейку.
Я хочу... я хочу, чтобы не было больно. Я хочу... спать.
«Хорошо, — сказала я сама себе. — Начнем с этого».
Я пришла домой и легла спать. И впервые за полгода я проспала восемь часов подряд.
На следующий сеанс я шла уже увереннее. Анна дала мне «домашнее задание».
«Вспомните, что вы любили делать. До Игоря. До детей. Когда вам было двадцать».
Я смеялась. «Я? В двадцать? Я любила читать. Я на филфаке училась, пока замуж не выскочила. Любила... цветы. У меня вся комната в общежитии была в геранях».
«Цветы, — задумчиво протянула Анна. — Это интересно».
Я начала ходить. Каждый день. Не к психологу. Просто ходить по городу. Я открывала для себя Екатеринбург заново. Я дошла до Ельцин-Центра, в котором ни разу не была. Я сидела в кафе, пила кофе и... смотрела на людей.
Я видела женщин. Разных. Молодых. Моих ровесниц. Уставших. Счастливых.
Я начала замечать детали. Как пахнет в кофейне. Как скрипит снег. Как красиво подсвечивают набережную.
Я начала дышать.
«Инстаграм» Игоря и Алины я больше не открывала. Я удалила приложение.
Однажды, возвращаясь от Анны, я увидела объявление. На двери маленького подвальчика. «Студия флористики "Лаванда". Набор на экспресс-курс "Букет для души"».
«Цветы», — вспомнила я.
Я стояла перед этой дверью минут десять. Пятьдесят восемь лет. Учиться на флориста? Глупость. Куда мне?
А потом я вспомнила слова Светы: «Попробуешь пожить для себя?»
Я толкнула дверь. Внутри пахло... жизнью. Эвкалиптом, розами и влажной землей.
(ЧАСТЬ 4)
Войти в этот подвальчик было страшнее, чем в суд.
Там пахло так густо, что можно было резать ножом. Едкий запах эвкалипта, сладкая, почти приторная вонь лилий и свежий, мокрый – земли. За прилавком стояла девушка. Вся в татуировках, с ярко-синими волосами. На вид – ровесница моей дочери Светы, если не младше. Она посмотрела на меня... ну, как на бабушку, которая перепутала дверь и ищет «Союзпечать».
«Вам чего, женщина?» — спросила она, вытирая руки о джинсовый фартук.
«Я... я по объявлению. На курс».
Синеволосая хмыкнула. «На курс? "Букет для души"? Вам... для души?»
«Да», — я сглотнула. — «Для души».
«Ну, ладно. Записывайтесь. Лена. Меня Лена зовут. Группа в субботу, в десять. С собой – ничего не надо, кроме желания».
Я заплатила. Это были почти последние деньги из тех, что дала Света на «психолога». Я вышла, чувствуя себя полной идиоткой. Куда я лезу? Флористика. В мои годы.
Всю неделю я жила в ожидании субботы. Это было... странно. Я не ждала ничего, кроме следующего заседания суда, уже полгода. А тут – ждала.
Психолог Анна меня поддержала. «Цветы – это терапия. Это про рост. Про красоту. То, что вам нужно».
В субботу я пришла за пятнадцать минут. Кроме меня, в группе были еще три человека. Две молодые мамы в декрете и одна девушка, похожая на студентку. Я была... «старухой». Они переглядывались и хихикали.
Лена, синеволосая, оказалась строгим учителем.
«Так, бабуля, не душите хризантему! — кричала она мне. — Она живая! Вы ее как... как мужа бывшего держите!»
Я вздрогнула. И разжала пальцы.
«Вот. Мягче. Цветы не любят насилия. Они любят, когда с ними говорят».
Это было... сложно. Руки, привыкшие к терке и пылесосу, не слушались. Пальцы кололись о шипы. Упаковочная бумага (крафт, как они ее называли) рвалась. Мой первый букет был похож на веник, который забыли на кладбище. Девочки рядом собрали что-то воздушное, модное, в пастельных тонах.
«М-да, — протянула Лена, глядя на мое творение. — Конструктивизм. В духе города. Жестко. Но... честно. Несите домой. И говорите с ним».
Я несла этот «веник» домой. Люди на улице оглядывались. Мне было стыдно. Но когда я поставила его в воду, в пустой гостиной... что-то изменилось. В комнате появился запах. Появился цвет.
Я пошла на второй курс. И на третий. Я училась «спиральной технике». Я узнала, что такое «эустома» и «краспедия». Я научилась не душить цветы.
Лена, которая сначала звала меня «бабулей», однажды сказала: «Слушай, Марина Викторовна... А у тебя... вкус есть. Странный. Взрослый. Но есть. Ты не хочешь... помочь нам? На праздники?»
«Праздники» — это было Восьмое марта. Ад.
Я пришла в салон в пять утра. Мы стояли на ногах восемнадцать часов. Мы чистили тысячи тюльпанов. Руки... я не чувствовала рук. Они были все в порезах, в грязи. Ногти сломаны. Спина отваливалась.
Но я... я была счастлива.
Я видела, как из хаоса, из зеленых веток и ведер с водой рождается красота. Я видела, как мужчины, смущаясь, выбирают букеты. Как они улыбаются, когда забирают заказ.
В полночь, когда мы закрыли салон, Лена сунула мне конверт.
«Это... что?» — не поняла я.
«Зарплата. Ты думала, мы тут волонтерим? Выпей чего-нибудь. Заслужила».
Я вышла на улицу. Шел мокрый мартовский снег. В конверте лежали деньги. Немного. Но это были мои деньги. Первые деньги, которые я заработала сама... лет за тридцать.
Я не поехала домой. Я пошла в круглосуточный магазин. Купила бутылку вина. Маленькую. И сыр.
Я пришла домой, села на кухне, в квартире, где больше не было его мебели. Налила себе бокал. И выпила. За себя.
Я начала работать у Лены. Сначала на полставки. Чистила цветы, мыла вазы, подметала. «Черная работа». Меня это не смущало. Я слушала. Я смотрела.
Я узнала, что Игорь и Алина... «строят бизнес». Так мне сказал сын Кирилл, когда звонил. Он был у них.
«Мам, ну... у них все серьезно. Они открывают какой-то... фитнес-клуб. Премиум. Он вложил все деньги. С дачи, с машины. Взял кредит».
«Рада за них», — ответила я. И удивилась. Я действительно была рада. Рада, что это всё – там, в другой жизни. А у меня – моя. С запахом эвкалипта.
«Ты, мам, — сказал Кирилл, — какая-то... другая стала».
«Просто я теперь тоже работаю, сынок», — усмехнулась я.
Я менялась. Я сама не замечала. Я перестала красить седину. Моя короткая стрижка стала пепельной. И это было... красиво. Я перестала носить старые, «домашние» вещи. Я купила себе джинсовый фартук, как у Лены. Я купила себе удобные кроссовки.
Я научилась собирать букеты. Те самые «странные, взрослые» букеты, которые нравились Лене. Не модные, а... с характером.
Однажды в салон зашла женщина. Очень дорогая. На таких в Екатеринбурге смотрят с завистью. Она долго смотрела, как я собираю заказ – осенний, с физалисом и ветками дуба.
«Это вы собрали?» — спросила она.
«Я».
«У вас... горький талант, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы оформили мне юбилей. Я не люблю "розовые сопли". Я хочу, как у вас. Честно».
Это был мой первый большой заказ.
Я шла домой после встречи с ней. Был вечер. Город сиял. Я чувствовала... силу. Не ту, чтобы мстить. А ту, чтобы жить.
У подъезда меня ждал... он.
Игорь.
Я не видела его почти год. Он... изменился. Постарел? Нет. Потускнел. Дорогой пиджак висел мешком. Под глазами – мешки.
«Марина», — сказал он. Голос... нет, это был не голос «победителя».
«Здравствуй, Игорь».
«Я... мимо ехал. Решил... Как ты тут?»
Он смотрел на меня. И я видела, что он видит. Не женщину в халате. А женщину в джинсах, с модной стрижкой, которая пахнет не «Наполеоном», а... чем-то терпким, цветочным.
«Я хорошо, Игорь. У меня... работа».
«Работа? — он усмехнулся. — Какая работа, Марин? Ты же...»
«Флорист я, — сказала я. — Цветы собираю. Извини, я устала. Мне надо идти».
Я прошла мимо него. Я открыла дверь подъезда.
«Марина, постой!» — крикнул он.
Я обернулась.
«Ты... ты выглядишь... неплохо».
«Спасибо, Игорь. И ты... держись».
Я закрыла дверь. И я не чувствовала ничего. Ни злости, ни обиды. Пустоту.
(ЧАСТЬ 5)
Его появление у подъезда выбило меня из колеи. Но ненадолго. Утром я проснулась, и единственной мыслью было: «Мне нужно закупить артишоки для юбилея».
Работа стала моим спасением, а потом – моей жизнью. Салон Лены переехал из подвальчика в небольшое, но светлое помещение на первом этаже. Мы назвали его «Горький цвет». Лена отвечала за креатив и соцсети, я – за... всё остальное. За финансы, за закупки, за работу с «тяжелыми» клиентами. Оказалось, мой филфаковский диплом и тридцать лет ведения «семейного бюджета» сделали из меня неплохого управленца.
Девочки, которые хихикали надо мной на первом курсе, теперь работали у меня.
Жизнь вошла в свою колею. Я вставала в пять утра, ехала на оптовую базу. Возвращалась в салон. Кофе. Разбор поставок. Сборка букетов. Вечером – подсчет кассы. Домой я приползала без сил. Падала. Спала.
Я перестала ходить к Анне, психологу. Однажды я принесла ей букет. Тот самый, «горький». С чертополохом и сухими травами.
«Ну вот, Марина Викторовна, — улыбнулась она, — кажется, вы нашли. То, что искали».
«Я нашла работу, Анна».
«Вы нашли себя, Марина. А это – дороже».
Про Игоря я почти не слышала. Дети... они звонили. Но о нем – ни слова. Это была «запретная территория». Я знала, что Света ему не звонит. Она заняла мою сторону. Категорично. А Кирилл... Кирилл метался. Он же мужчина. Он, наверное, втайне восхищался «поступком» отца. «Начать все с нуля в 60».
Он звонил мне. Пытался... «наладить мосты».
«Мам, ну что ты? Папа... он же... Ну, не чужие люди. Алина... она, конечно, специфическая, но...»
«Кирилл, — прервала я его однажды. — Твой отец сделал свой выбор. Я – свой. Давай не будем это смешивать. Как внук? В садик пошел?»
Кирилл вздыхал и переводил тему.
А потом... посыпалось.
Первый звоночек был, когда мне позвонили из банка.
«Марина Викторовна? Вас беспокоит служба безопасности. Ваш бывший супруг, Игорь Сергеевич, указал ваш номер как... контактный. Он просрочил платеж по крупному кредиту».
«Я не имею к этому отношения, — отрезала я. — Мы в разводе. Его номер...»
«Его номер недоступен, Марина Викторовна. Уже неделю».
Я повесила трубку. Руки дрожали. Кредит. Тот самый, на «премиум фитнес».
Второй звоночек – это был Кирилл. Он приехал ко мне в салон. Посреди рабочего дня. Бледный.
«Мам. Там... беда».
Я вывела его в подсобку. Налила воды.
«Говори».
«Папа... он... Он прогорел, мам. Этот фитнес... он не пошел. Алина уговорила его взять кредит под залог... всего. Дачу... он перезаложил дачу, которую у тебя отсудил. А она...»
«Что она?»
«Она... она его бросила. Сбежала. С тренером. И с деньгами. С остатками кредитных денег. Папу... выселяют. Из квартиры, которую они снимали. Он... он банкрот, мам».
Я сидела и смотрела на свои руки. Они были в мелких царапи... от роз.
«Где он сейчас?»
«Я не знаю! — Кирилл сорвался на крик. — Он позвонил мне вчера. Пьяный. Говорил, что... что жизнь кончена. Что все предатели. А сегодня... я не могу до него дозвониться».
«Ты стареешь». «Старые завалы». «Я хочу жить».
«Кирилл, — я встала. — Ты – взрослый мальчик. Он – твой отец. Позвони в полицию. Заяви о пропаже. Я... я здесь ни при чем».
«Мама! Как ты можешь?! Это же... папа!»
«Твой папа, Кирилл, полтора года назад сказал мне, что не хочет со мной "доживать". Я его просьбу выполнила. Я – живу. А он... пусть разбирается сам».
Я выставила его из подсобки. Вернулась в зал. У меня был заказ. Свадебный букет. Невеста хотела «что-то нежное».
Я взяла пионы. И мои руки не дрожали.
Ночью я не спала. Я смотрела в потолок. Я не чувствовала злорадства. Я не чувствовала... ничего. Кроме усталости. И... страха? Нет. Не страха.
Я думала: а если бы я тогда, полтора года назад, не пошла к психологу? Если бы не пошла на эти курсы? Если бы осталась лежать в халате и смотреть в потолок?
Он бы вернулся?
Я... я бы его приняла?
Я передернулась. Нет.
Утром Кирилл позвонил снова.
«Нашелся. У друзей каких-то ночевал. На окраине. Мам... можно он... можно он у тебя поживет? Немного? Пока... пока на ноги не встанет?»
Тишина. Только гул холодильника с розами в моем салоне. Я была на работе с шести утра.
«Кирилл. Ты сейчас слушаешь, что ты говоришь? Ты предлагаешь мне... поселить в моей квартире человека, который меня...»
«Он раскаивается, мам! Он все понял!»
«Он не раскаивается, — сказала я тихо. — Ему просто некуда идти. У него нет денег. А Алина... Алина оказалась моложе и хитрее. Нет, Кирилл. Мой ответ – нет. У меня... у меня салон. У меня бизнес. У меня нет места для... старых завалов».
Я повесила трубку.
Я знала, что это еще не конец. Я знала, что он так просто не отстанет. Он – утопающий. И он будет тянуть на дно всех, кто окажется рядом.
(ЧАСТЬ 6)
Прошло полтора года. Не с момента развода. С момента того звонка Кирилла.
Моя жизнь... она не просто наладилась. Она стала моей. Салон «Горький цвет» стал модным местом. Оказалось, что мои «честные» букеты нужны этому городу. Уставшему, деловому, немного жесткому Екатеринбургу. К нам приезжали за оформлением серьезные люди. Лена, моя синеволосая партнерша, вела «Инстаграм», который цитировали московские журналы. А я... я была «Мариной Викторовной». «Серым кардиналом» этого цветочного царства.
Я купила себе машину. Маленькую, японскую, подержанную. Но свою. Я съездила в отпуск. Одна. В Петербург. Бродила по Эрмитажу. Ела пышки. И не чувствовала себя одинокой.
Я... я даже сходила на свидание.
Меня познакомил один из поставщиков. Мужчина. Старше меня. Вдовец. Борис. Он занимался камнями. У него был свой маленький бизнес по обработке уральских самоцветов. Мы пили кофе. Он рассказывал про яшму и малахит. Я – про голландские розы.
«У вас глаза, — сказал он мне, — как урал-самоцвет. С трещинкой. С историей».
Ничего не вышло. Я... я была не готова. Но я была благодарна ему за эти слова. «С историей». Не «старая».
С детьми отношения выровнялись. Света гордилась мной. «Мам, ты моя рок-звезда!» Кирилл... Кирилл смирился. Он понял, что «мама» больше не та, что была. Он звонил. Поздравлял с праздниками. Осторожно.
Про Игоря я не спрашивала. И они не говорили. Это было наше негласное соглашение. Я знала только одно – он жив. И он... где-то.
Я думала, что эта история закончилась. Что я перевернула страницу.
Как же я ошибалась.
В тот вечер я закрывала салон. Была зима. Декабрь. Самый пик заказов на корпоративы. Я устала, как собака. Я мечтала только о ванне и сне.
Я вышла на улицу. Моя машинка стояла у входа.
И на капоте... сидел он.
Я сначала не поняла, кто это. Какой-то... бомж. В грязном, некогда дорогом пальто. Шапка-пирожок, сбитая набок. Седая щетина. И запах. Запах... перегара и... отчаяния.
«Марина...» — сказал он, поднимая на меня мутные глаза.
Игорь.
«Что ты здесь делаешь?» — мой голос прозвучал ровно. Я сама удивилась.
«Я... я жду тебя. Я... замерз».
Он был пьян. Или... или просто болен. Он съежился. В шестьдесят лет он выглядел на семьдесят.
«Тебе что нужно, Игорь?»
«Марин... пусти... Пусти меня. Хотя бы... погреться. Чаю выпить. Я... я все понял, Марин. Я... дурак был. Прости меня».
Он попытался встать. Ноги его не держали. Он... он плакал. Пьяными, липкими слезами.
Я смотрела на него. На этого... чужого, опустившегося человека. И искала в себе хоть что-то. Жалость? Брезгливость? Злость?
Ничего.
«Ты стареешь, Марина».
«Я хочу жить, а не доживать».
«Игорь, — сказала я. — Иди домой».
«Куда? — он засмеялся. Стрёмно, надтреснуто. — Куда мне идти, Марин? Нет у меня дома. Кирилл... он меня к себе не пускает. Жена его... Света... она трубку не берет. Я... я на вокзале ночевал. Две недели».
На вокзале.
Я достала из кошелька деньги. Несколько крупных купюр. Все, что было в наличке.
«Возьми, — я протянула ему. — Сними... комнату. Поешь».
Он посмотрел на деньги. А потом – на меня.
«Ты... ты откупаешься? Как... как от прокаженного?»
«Я даю тебе деньги, Игорь. На еду. Большего у меня для тебя нет».
И тут... он взорвался.
«Ты! Ты во всем виновата! — закричал он на всю улицу. — Если бы ты... если бы ты была... нормальная! Если бы ты не... не стала такой! Жесткой! Стервой!»
Он замахнулся.
Я не отшатнулась. Я смотрела ему прямо в глаза.
«Я стала такой, Игорь, — сказала я тихо, — в тот вечер, когда ты сказал мне, что я старею. Спасибо тебе за это».
Его рука повисла в воздухе.
«Ты... ты...»
Он не нашел слов. Он схватил деньги. Скомкал их. И побрел прочь, в темноту, шатаясь.
Я села в машину. Мои руки дрожали. Все-таки дрожали.
Я приехала домой. Налила себе не вина. Коньяку. Немного.
Я сидела в своей пустой, чистой, отремонтированной квартире. В гостиной, на месте, где висел «Осенний лес» Игоря, теперь висела огромная, яркая, абстрактная картина, которую я купила у студентки из академии.
Я думала, это конец. Что он, получив деньги, исчезнет.
Но это было только начало. Начало его... финала.
(ЧАСТЬ 7)
После той встречи у салона он пропал. Я... я скажу честно. Я выдохнула. Я боялась. Боялась, что он будет приходить. Что будет лежать под дверью, пьяный. Устраивать сцены. Этого человека я знала тридцать лет – он был способен на «красивые» жесты отчаяния.
Но было тихо.
Я погрузилась в работу. Рождество, потом 14 февраля... Флористический бизнес – это марафон. У меня не было времени на рефлексию.
А в начале марта мне позвонил номер. Незнакомый. Городской.
«Марина Викторовна? — голос был... старый. Сухой. Как шуршание листьев. — Это Тамара Семёновна».
Свекровь.
Я не слышала ее... с самого развода. Она тогда... она промолчала. Не позвонила. Не поддержала. Никак. Будто я умерла.
«Тамара Семёновна? Здравствуйте. Что-то...»
«Ты приехать можешь? — перебила она. — Ко мне. На Химмаш. Я... Игоря привезли. Сюда».
У меня похолодело все внутри.
«Привезли? Откуда? Что с ним?»
«Из больницы, — сухой голос. — Инсульт у него. Лежал... две недели. В сороковой. Нашли... на улице. Документы были. Мне позвонили. Как... матери. Я его забрала. Приезжай, Марина. Надо... поговорить».
Инсульт. В шестьдесят.
Я отменила все встречи. Я схватила Лену: «Прикрой меня. Семейное».
Я ехала на Химмаш. Старый, рабочий район. «Хрущевка», в которой Тамара Семёновна жила всю жизнь. В которой когда-то рос... Игорь.
Я не была здесь... лет десять.
Дверь мне открыла она. Тамара Семёновна. Восемьдесят пять лет. Сухая, прямая, как жердь. В старом, но чистом фартуке. От нее пахло... не старостью. Корвалолом.
«Проходи», — сказала она, не глядя мне в глаза.
В квартире... ничего не изменилось. Тот же ковер на стене. Тот же сервант с хрусталем. И... запах. К запаху корвалола примешался другой. Тяжелый. Больничный.
«Он... спит», — сказала Тамара Семёновна, кивнув на дверь в комнату.
Мы прошли на кухню. Маленькую, шестиметровую.
Она поставила чайник.
«Ты... хорошо выглядишь, — сказала она, глядя на меня. Впервые. Оценивающе. — Работаешь, говорят?»
«Да. Работаю».
«А он...» — она махнула рукой в сторону комнаты.
«Что... что с ним, Тамара Семёновна? Что врачи говорят?»
«А что врачи? — она усмехнулась. — Левая сторона. Паралич. Речь... плохая. Восстанавливать надо. Долго. Если... восстановится. Он же... пил. Последний год. Сильно пил».
Она знала. Она все знала.
«Зачем... зачем вы меня позвали?» — спросила я прямо.
Она налила чай. В старые, с отбитыми ручками, чашки.
«Помощь мне нужна, Марина. Не... финансовая. Я... с ним не справляюсь. Он... тяжелый. И... он злой. Он...»
Она замолчала. А потом посмотрела на меня. И в ее глазах... я не увидела мольбы. Я увидела... приказ.
«Ты... ты же жена. Была. Ты... должна».
Я опешила.
«Тамара Семёновна. Я... я ему не жена. Уже два года. Он... он ушел от меня. Вы... вы же знаете».
«Он ушел, — кивнула она. — Дурак. Я ему всегда говорила: "Игорь, ты – дурак". Он... он в меня. В отца своего. Тот тоже... за юбками бегал. А теперь... вот».
Она отхлебнула чай.
«Я... я не могу, Марина. Я старая. Мне восемьдесят пять. Я его... поднять не могу. Утку вынести... А сиделка... где ж я денег таких возьму? Пенсия у меня...»
«А дети? — спросила я. — Кирилл? Света?»
«Кирилл... — она скривилась. — Приходил. Денег дал. И... всё. Жена, говорит, против. Чтобы... отец-инвалид. А Света... Света и не звонит. Она... тебя любит. Не меня».
Вот оно. Раздел. Пополам.
«Я... я помогу, — сказала я. Машинально. — Я... я дам денег на сиделку. Я... найду...»
«Не надо мне денег, — отрезала она. — И сиделок... он не примет. Чужих. Он... он тебя зовет».
«Меня?»
«Ага. Во сне. Или... когда в бреду. "Марина... Марин... Прости". Тебя. Не... эту... как ее... Алину».
Я сидела, как громом пораженная.
Он лежал там, в соседней комнате. Парализованный. И... звал меня.
«Тамара Семёновна, — я подобралась. — Я... я не могу. Я не... я не вернусь. Я...»
«А я и не прошу возвращаться, — сказала она. — Я прошу... приходить. Хотя бы. Помогать. Как... человек. Не как жена. Как... милосердие. Ты же... ты же не зверь, Марина».
«Милосердие».
Я встала.
«Я... я подумаю».
Я пошла к выходу. И у самой двери... я обернулась.
«Тамара Семёновна. А... почему вы тогда... промолчали? Когда он ушел. Вы же... вы же мать. Вы... вы знали, что он неправ».
Она долго смотрела на меня.
«А что бы это изменило, Марина? — сказала она тихо. — Он – мой сын. Да, дурак. Да, предатель. Но... он – мой. Я... я ждала. Я знала, что он вернется. Мужики... они всегда возвращаются. Туда, где... где их ждут. Я... я его ждала».
Она открыла мне дверь.
«А ты... ты, Марина, не ждала. Ты... жить начала. И... это... правильно».
Я вышла на лестничную клетку. Воздуха. Мне нужен был воздух.
«Ты стареешь».
Он лежал там, парализованный, в комнате своего детства. И звал меня.
Я стояла у подъезда. И я не знала, что делать. Я... я должна ему помочь? Это... это по-христиански? Это... справедливо? Или... или это будет предательством? Предательством... себя. Той новой Марины, которая научилась жить.
(ЧАСТЬ 8 / ФИНАЛ)
Я не пошла к нему.
Не в тот день. И не на следующий.
Я приехала домой, в свою чистую, светлую квартиру. Я приняла ванну. Я выпила травяной чай. Я легла в свою кровать. И я думала.
Я думала о том, что такое «прощение». Прощение – это когда ты отпускаешь. Я... я отпустила Игоря? Да. Давно. В тот день, когда он стоял пьяный у моего салона, а я не почувствовала ничего, кроме... пустоты.
А «милосердие»? То, о чем просила Тамара Семёновна. Это – другое. Это – действие.
Он звал меня. «Марин, прости».
Он просил прощения не у той Марины, которой я стала. Он просил прощения у той, в халате. У той, которая «доживала». Он звал... свою прислугу. Ту, которая вынесет утку, которая сварит бульон, которая... которая всё стерпит.
Он звал прошлое. А я... я жила в настоящем.
Я позвонила Кириллу.
«Кирилл, здравствуй. Я... я была у бабушки. Я видела... отца».
Он молчал. Ему было стыдно.
«Я... я не могу, Кирилл, — сказала я твердо. — Я не буду за ним ухаживать. Это... это сломает меня. Это вернет меня туда, откуда я... едва выбралась».
«Я понимаю, мам... Я...»
«Но, — перебила я. — Он – твой отец. А она – твоя бабушка. И ты, и Света... вы... в долгу. Не передо мной. Перед ними. Поэтому... вот что мы сделаем».
Я взяла на себя организацию. Я нашла лучшую сиделку. Через агентство. Дорогую. Профессиональную.
Я позвонила Свете.
«Свет, привет. Нужна... твоя помощь. Папа... лежит. У бабушки. Инсульт».
Света молчала. Долго.
«Он... он это заслужил», — сказала она наконец.
«Может быть, — ответила я. — Но Тамара Семёновна – нет. Она... одна. Ей 85. И она тянет... нас обоих».
«Нас?»
«Его. И... его прошлое. Свет, нам надо оплатить сиделку. Пополам. Я... я тоже войду в долю. Но не как... жена. А как... как человек, который...»
«...который закрывает гештальт?» — усмехнулась Света.
«Который покупает себе свободу. Окончательно».
Мы скинулись. Я, Света и Кирилл. Мы наняли сиделку. Мы привезли Тамаре Семёновне продукты. Мы... сделали то, что должны были сделать дети. Взрослые дети.
Я не видела Игоря. Я не заходила в ту комнату. Я общалась только с Тамарой Семёновной. Она... она не благодарила. Она принимала это... как должное.
Однажды я привезла ей цветы. Остались в салоне. Не... не букет. Просто... охапка хризантем. Ярких, желтых.
Она взяла их. Посмотрела на меня.
«Он... он спрашивал о тебе. Сегодня. Сиделка сказала, что ты... приходила».
«И что?»
«Я сказала... что ты занята. Что у тебя... работа».
«Правильно сказали», — кивнула я.
Я развернулась, чтобы уйти.
«Марина!» — окликнула она меня.
Я обернулась.
«Он... он просил передать... что... что "Наполеон" твой... был вкусный. Всегда».
Я... я не знала, что сказать. Я просто кивнула. И вышла.
...Прошло еще полгода.
Я пью кофе. Утром. В своем салоне. У нас... новая поставка. Пахнет... весной. Хотя на улице – май, но уральский май – он такой, суровый.
У меня в руках – телефон. Звонила Света.
«Мам, ты не поверишь...»
Я уже привыкла к этой фразе.
«Что, Светочка?»
«Папа... он... он встал. Ну, не то чтобы... но... он садится. И... он начал говорить. Лучше. Сиделка – молодец».
«Это... это хорошо, Света. Реабилитация – это...»
«Нет, мам, ты не поняла! Он... он съезжает от бабушки! Он... он живет с сиделкой!»
Я поперхнулась кофе.
«Как?!»
«А вот так! Эта... Галина... она... она, кажется, в него влюбилась! Она... она его к себе забирает! У нее... дом. В деревне. Под Арамилем. И... она будет за ним... ухаживать. Бесплатно! Говорит... "мужик он... хороший. Хоть и... битый жизнью"».
Я... я засмеялась. Я не могла остановиться.
Света смеялась вместе со мной.
«Он... он умудрился, мам! Он... он нашел себе... новую...»
«...новую маму», — закончила я, вытирая слезы.
Я положила трубку.
Я посмотрела в окно. На улице... шел дождь. Но... сквозь тучи пробивалось солнце.
«Ты стареешь, Марина», — сказал он мне когда-то.
Он... он боялся старости. Он боялся... «доживать». Он искал «молодость». И... нашел.
Сначала – в лице Алины, которая его разорила.
Потом – в лице восьмидесятипятилетней матери, которая вытащила его... с того света.
А теперь... в лице сиделки Галины, которая будет... до конца... выносить за ним утку.
Он... он получил то, чего боялся больше всего. Он получил... зависимость. Он получил... старость. Во всей ее... неприглядной... бытовой... красе.
А я?
Я посмотрела на свое отражение в витрине. Седая. Короткая стрижка. В джинсовом фартуке. В руках – кофе.
Мне шестьдесят. И я... я только начинаю жить.
«Ты стареешь», сказал он… Сейчас он живёт с мамой. Точнее... с сиделкой. Которая стала ему... мамой.
А я... А я, кажется, наконец-то повзрослела. И это... чертовски хорошее чувство.