Знаете, есть такая тишина, которая звенит. Не та, что в читальном зале, когда люди боятся вздохнуть, а та, что в пустой квартире, когда только что отгремел скандал. Когда ты смотришь на телефон, и он смотрит на тебя, как неразорвавшаяся граната. Мой муж, Витя, всегда говорил, что я преувеличиваю. Что я «книжный человек», Марина-библиотекарь, живу в мире пыльных томов и выдуманных драм. А его мама, Тамара Игоревна, она, мол, «человек земной», «старой закалки», у нее все просто.
Так вот, эта «простота» решила лишить меня дома.
Я смотрю на свидетельство о собственности. Розовая, еще старого образца, бумага, которую я ламинировала лет пятнадцать назад. Квартира моих родителей. Двухкомнатная «чешка» в спальном районе, где я выросла, где вырос мой сын. Где мы с Витей… были счастливы? Наверное.
А теперь Тамара Игоревна, его мама, решила, что нам пора «воссоединиться». «Зачем вам эта конура, когда у меня хоромы? — ворковала она сыну по телефону. — Продавайте! Переезжайте ко мне! Я одна, Витенька, совсем одна. Умру, и не узнаете».
Ей семьдесят восемь. Она переживет нас всех. И она не одна. У нее есть Витя, который срывается к ней по первому «ап». И у нее есть план.
План, в котором этой розовой бумажке на мою квартиру больше нет места. А мне… мне, видимо, тоже. Виктор вошел в кухню, не глядя на меня, налил себе воды. «Марин, мама опять звонила. У нее давление. Она просит…». Я знала, что он скажет. Я выключила чайник, не дожидаясь, пока он вскипит. «Витя. Она просит не к ней приехать. Она просит нашу жизнь». Он отвел глаза. И в этот момент я поняла, что в этой битве я — одна.
Часть 1. Первый звонок
Все началось не вчера. Эта воронка закручивалась медленно, месяцами. Сначала это были просто вздохи в трубку. Тамара Игоревна — мастер пассивной агрессии. Она звонила Вите строго в восемь вечера, когда мы садились ужинать.
(Звук старого дискового телефона, накладывающийся на современные рингтоны).
«Витенька? Ты кушаешь? Ну кушай, кушай… Я вот чайком пустым балуюсь. Опять сердце шалит. Давление сто восемьдесят на сто. Врач приходила, говорит, нельзя мне одной. Совсем нельзя».
Виктор слушал, хмурился, жевал медленнее. Я демонстративно звенела вилкой о тарелку. «Мам, ну я же был у тебя в субботу. Все нормально было».
«В субботу! — трагический вздох. — А сегодня среда, сынок. За три дня можно три раза умереть. Ой, ладно, не буду вам аппетит портить. Кушайте, детки, кушайте».
И вешала трубку.
Виктор откладывал вилку. «Опять она… Марин, может, съездим завтра?».
«Витя, мы были в субботу. Мы привезли ей три сумки продуктов. У нее полный холодильник. Ее «давление» — это скука и желание командовать».
Я работала в районной библиотеке имени Чехова. Работа тихая, пыльная, благодарная. Мой мир состоял из формуляров, стеллажей, запаха старой бумаги и шепота пенсионерок в читальном зале. Я привыкла, что проблемы решаются тишиной и порядком. А мир Тамары Игоревны состоял из шума, драмы и контроля. Она жила в «сталинке» в центре, с трехметровыми потолками и тараканами в голове размером с кошку.
«Марина, ты не понимаешь, — муж вставал из-Gза стола. — Она старый человек».
«И поэтому она может делать с нами все, что хочет? А мы не старые, Вить? Мне пятьдесят восемь. Тебе шестьдесят. Наш сын Андрей живет в Москве, у него своя жизнь. Когда нам пожить для себя?».
«Пожить для себя… — он кривился, как от кислого. — Это ты у своих книжек набралась. Эгоизм это, Марина».
В тот вечер он все-таки поехал к ней. Вернулся за полночь, пахнущий корвалолом и ее духами «Красная Москва». Лег на край кровати, отвернувшись.
А через неделю она позвонила мне. Не сыну, а мне.
«Мариночка, — голос был сладкий, как прокисший компот. — Я тут подумала. А ведь Витенька — единственный наследник. А квартира у меня большая. Три комнаты! А вы вдвоем в этой… клетушке. Чего вы ждете-то? Продавайте свою и переезжайте ко мне. И вам просторнее, и я под присмотром».
Я остолбенела. На том конце провода чирикали воробьи — она сидела на балконе, я знала.
«Тамара Игоревна, — я старалась говорить ровно, как с нерадивым читателем, не вернувшим книгу. — Эта «клетушка» — квартира моих родителей. Я здесь выросла. Мне здесь…».
«Ой, сентименты! — она фыркнула. — Стены, они и есть стены. А мать у сына одна. Подумай, Марина. Не будь дурой. Я ведь могу и Витеньке по-другому сказать. Что ты меня в гроб вогнать хочешь».
Она повесила трубку. Я стояла посреди своей кухни, в своей квартире, и впервые почувствовала ледяной сквозняк — меня пришли выселять.
Часть 2. Осада
(Звук ключа, поворачиваемого в замке, но снаружи. Дверь открывается).
«Витенька, ну чего ты копаешься! Открывай! Я пирожков привезла, горячие!»
Я вышла в коридор, вытирая руки о фартук. Тамара Игоревна вплыла в нашу прихожую, как броненосец, отодвинув сына плечом. За ней — Витя, с виноватым лицом и двумя огромными сумками.
«Мама? Мы не ждали…».
«А чего меня ждать? Я к сыну домой пришла, — она протянула мне пакет с пирожками. — На, ешь. А то исхудала вся, на мужа страшно смотреть. Не кормишь его, что ли, в библиотеке своей?»
Она не разуваясь прошла в комнату. Я смотрела на грязные следы от ее ботильонов на моем чистом паркете. Витя проскользнул в ванную, прячась. Предатель.
«Ну, что у вас тут… — она оглядела нашу гостиную. — Тесно. Ой, как тесно. И книги, книги… Пылесборники. Витя, у тебя на это аллергии нет?».
«Мама, не начинай», — донеслось из ванной.
«Я не начинаю! Я констатирую! — Она провела пальцем по полке. — Пыль. Мариночка, ну как же так? Вдвоем живете, детей нет, а убраться не можешь».
Наш сын Андрей, программист, уже пять лет жил в Москве. Он звонил раз в неделю, и эти звонки были моей отдушиной. Но свекровь считала, что раз он не живет с нами, значит, «детей нет».
«Тамара Игоревна, что вы хотели?» — я встала в дверном проеме, перекрывая ей путь в спальню.
Она села на диван, по-хозяйски. «Повторяю для тех, кто в танке. Я предлагаю вам выгодный обмен. Вы продаете… вот это. (Она обвела рукой комнату). Деньги — мне. За заботу. А вы переезжаете ко мне. В мою трехкомнатную. В центр. Вите до работы ближе будет».
Витя работал инженером в НИИ, который уже лет десять ничего не исследовал. Ехать ему было одинаково, что от нас, что из центра.
«Это не обмен, Тамара Игоревна, — у меня задрожал голос. — Это… это грабеж».
«Слова-то какие! Грабеж! — она всплеснула руками. — Я сыну лучшего хочу! А ты… ты вцепилась в эти стены, как будто они золотые. Это квартира твоих родителей, да. А Витя тебе кто? Муж! А я ему — мать! И ты должна уважать его мать».
Вышел Витя, вытирая руки. «Мам, ну правда, мы же говорили…».
«А что вы говорили? Что вы говорили? — она вскочила. — Что ты под ее каблуком сидишь! Что она тебе слова сказать не дает! Я для вас стараюсь! Я одна! У меня сердце больное! А вы…»
Она схватилась за сердце. Классика.
«Мам, тихо, тихо, — Витя бросился к ней. — Давление поднимется».
«Оно уже поднялось! — рыдала она ему в пиджак. — Из-за нее! Из-за этой… книжницы! Она меня в могилу сведет!».
В тот вечер я впервые сказала «нет». Твердо. «Мы никуда не переедем. Это мой дом. И Витин дом. Если вы хотите, чтобы мы вам помогали, мы будем приезжать. Но жить с вами мы не будем».
Тамара Игоревна посмотрела на меня. Долго. В ее глазах больше не было слез, только холодная, колючая сталь. «Ну, как знаешь, Мариночка. Как знаешь. Только потом не жалуйся».
Она ушла, гордо хлопнув дверью. Пирожки остались на тумбочке в прихожей. Я взяла пакет и выкинула его в мусоропровод.
Часть 3. Сердечный удар
(Звук больничного коридора: шаги, тихие разговоры, писк аппаратуры).
Через два дня, ровно в три часа ночи, зазвонил телефон. Я подскочила. Ночные звонки — это всегда беда. Витя схватил трубку.
«Да? Что? Скорая? Еду!»
Он вскочил, натягивая трико. «Мама. Сердце. Ее увозят».
«Какая больница?»
«В кардиологию на Семашко».
«Я с тобой».
«Сиди дома, — отрезал он. — Это из-за тебя. Ты ее довела».
Дверь хлопнула. Я осталась одна в темноте. Из-за меня. Я довела. Я, которая слова поперек ей не сказала за тридцать лет брака. Я, которая терпела ее «пирожки» и ее «советы». Я.
Я не смогла уснуть. В шесть утра я оделась и поехала в больницу. В приемном покое мне сказали, что Тамара Игоревна в палате интенсивной терапии, состояние «стабильно тяжелое». Витя сидел в коридоре, серый, ссутулившийся.
«Как она?»
«Не знаю. Меня не пускают. Врач сказал — приступ. Сильный». Он поднял на меня красные, воспаленные глаза. «Довольна?».
Я молча села рядом. Мы просидели так час. Или два. Вышел врач, усталый мужчина в мятом халате.
«Вы к Потаповой? Ну, что скажу. Инфаркта нет. Слава богу. Но скачок давления был мощный, гипертонический криз. Ей покой нужен. И никаких волнений. Вы кем ей приходитесь?»
«Я сын. Это… жена моя», — Витя кивнул на меня.
Врач посмотрел на меня поверх очков. «А, так это вы — невестка. Ну, Тамара Игоревна вам привет передавала. Говорит, что если вы ее квартиру отбирать не перестанете, она тут надолго не задержится».
Я задохнулась. Витя покраснел. «Доктор, вы не так поняли…»
«Я все так понял, — отрезал врач. — У меня таких, как ваша мама, пол-отделения. Давление мы ей сбили. Сейчас прокапаем, полежит пару дней и домой. А вы… вы, молодой человек, разберитесь со своими женщинами. Но не в больнице».
Он ушел. Витя смотрел ему вслед, потом на меня.
«Ты слышал? — мой голос дрожал. — Ты слышал, что она сказала врачу? Что это я… я у нее квартиру отбираю!».
«Марин, тише, — он схватил меня за руку. — Она больна, она не соображает, что говорит».
«Она соображает! — Я вырвала руку. — Она прекрасно все соображает! Это план, Витя! Она притворяется!».
«Притворяется? — он зашипел. — Давление 220 на 120 — это притворяется? Ты с ума сошла!».
«Нет! Это она нас с ума сводит!».
Нас попросили покинуть коридор. Мы вышли на улицу. Моросил холодный октябрьский дождь.
«Витя, — я остановилась. — Выбирай. Или я, или она».
Это был запрещенный прием. Я знала. Но у меня не осталось других аргументов.
Он посмотрел на меня, как на чужую. «Не заставляй меня, Марина. Не заставляй. Это же… мама».
В тот день он не пошел на работу. Он остался дежурить в больнице. А я пошла. Я пошла в свою библиотеку, к своим книгам. Я выдавала «Войну и мир» пенсионерке, а у самой в голове была война. И мира не предвиделось.
Вечером Витя позвонил. «Ее переводят в обычную палату. Врачи говорят, все обошлось. Но ей нужен уход. Постоянный».
Я молчала.
«Марин, ты слышишь? Ей нужен уход. Врачи сказали, одной ей нельзя».
«И что ты предлагаешь? Наймем сиделку?»
«Какую сиделку? — он взорвался. — Ты цены на них знаешь? У нас нет таких денег!».
«Тогда что, Витя?»
Он помолчал. «Я думаю… Марин, я думаю, нам надо… согласиться. Это временно. Пока она не оправится. Переедем к ней. А квартиру нашу… сдадим пока. Подкопим денег. На сиделку ту же».
Это была ловушка. Я знала, что «временно» превратится в «навсегда». Я знала, что если мы сейчас сдадимся, я потеряю все.
«Нет, Витя. Я не поеду к ней».
«Тогда я поеду один», — сказал он и повесил трубку.
Часть 4. "Свой" нотариус
(Звук тикающих часов, громкий, навязчивый).
Он не поехал. Он не смог бы жить там один, а я не смогла бы жить с этим. Мы жили в режиме холодного перемирия. Витя каждый день после работы мотался к матери — сначала в больницу, потом, когда ее выписали, к ней домой. Приезжал поздно, злой, голодный. Ел молча и ложился спать, отвернувшись к стене.
Я чувствовала, как мой брак, мой тихий, устоявшийся мирок, трещит по швам. Я звонила сыну, Андрею.
«Мам, ну это жесть, — говорил он в трубку. — Бабушка совсем в своем репертуаре. Папе скажи! Твердо скажи!».
«Я говорила, Андрей. Он меня не слышит. Он слышит только ее».
«Держись, мам. Я попробую с ним поговорить».
Разговор Андрея с отцом привел к тому, что Витя не разговаривал со мной еще два дня. «Ты жалуешься сыну? Ты настраиваешь его против меня?».
А Тамара Игоревна сменила тактику. Она поняла, что штурмом нашу крепость не взять. Она начала подкоп.
Она больше не звонила мне с угрозами. Она звонила Вите с просьбами. «Витенька, я тут нашла покупателей на вашу квартиру. Люди такие хорошие! Семья. Им срочно надо».
«Мама, мы не продаем квартиру», — устало говорил Витя в трубку, сидя на кухне.
«А я не говорю продавать! Я говорю — пообщаться! — щебетала она. — Они так хорошо платят! Прямо сразу! Наличными! Вы же все равно разъезжаетесь…».
«Мы не разъезжаемся!» — рявкнул Витя.
«Да? А что ж ты у меня каждый вечер? — голос свекрови стал елейным. — Марина-то, небось, рада. Отдохнуть от тебя. Ну, сынок, думай. Люди ждать не будут. И нотариус у меня свой есть. Женщина — золото! Все сделает быстро, по закону, без очередей. Я уже договорилась».
Витя бросил трубку на стол. Посмотрел на меня.
«Она нашла покупателей. И нотариуса».
«Поздравляю, — я отставила чашку. — Она может найти хоть Папу Римского. Я ничего продавать не буду».
«Марин, — он сел напротив. — Я устал. Я разрываюсь. Я не могу больше. Может, мы… может, мы просто сходим? Поговорим с этим нотариусом? Просто узнаем, что к чему? Чтобы она успокоилась. Мы придем, послушаем, скажем «нет» и уйдем. Но она увидит, что мы… что мы ее слышим».
Я смотрела на него. На его седину, на морщины у глаз. Он выглядел старым. Не на шестьдесят, а на все восемьдесят. Он был сломлен. И он ломал меня.
«Витя, ты понимаешь, что это манипуляция?»
«Я понимаю, что это моя мать! И она не вечная! — он ударил кулаком по столу. — Сходим! Просто сходим! Что тебе стоит?».
Что мне стоит? Мне это стоило самоуважения. Мне это стоило остатков моей воли.
Я сдалась.
«Хорошо. Мы сходим. Когда?»
«Завтра. В двенадцать. Она уже записала нас».
Он сказал это и отвел глаза. Она не «записала нас». Она «записала его». А он привел меня, как барана на заклание.
Ночью я не спала. Я ходила по своей квартире, трогала книги, гладила старое кресло отца. Я прощалась. Я не знала, как именно я проиграю завтра, но я чувствовала, что иду на казнь.
Часть 5. Путь на Голгофу
Утро было серым и стылым. Таким же, как у меня на душе. Я оделась машинально. Черная юбка, серая кофта. Униформа библиотекаря. Моя броня.
«Ты взяла документы?» — спросил Витя из коридора.
«Зачем?»
«Ну… нотариус. Она же должна посмотреть. На квартиру».
«Витя, мы идем просто поговорить».
«Марин, ну возьми. Паспорт и на квартиру. Пусть мама увидит, что мы настроены серьезно. А потом мы скажем «нет». Пожалуйста».
Я взяла. Я положила в сумку папку с той самой розовой ламинированной бумагой и свой паспорт. Я чувствовала себя Иудой по отношению к своим родителям.
Мы договорились встретиться с Тамарой Игоревной сразу у нотариальной конторы. Это оказалось небольшое полуподвальное помещение в старом доме, недалеко от ее «сталинки». Вывеска «Нотариус Иванова А.П.» висела криво.
(Звук скрипучей двери).
Внутри было тесно, пахло сургучом, старой мебелью и чьим-то дешевым парфюмом. Тамара Игоревна уже сидела там, в кресле для посетителей, при полном параде. В шляпке с вуалью и ярко-алой помадой. Она выглядела как победительница.
«Ой, детки! А я вас заждалась! — она бросилась к Вите, поцеловала его. — Проходите! Алла Павловна сейчас освободится».
Она посмотрела на меня, и ее взгляд задержался на моей сумке, где лежала папка. Она кивнула. Довольно.
«А где… покупатели?» — тихо спросила я.
«Ой, Мариночка, какие покупатели? — свекровь беззаботно махнула рукой. — Зачем они нам? Мы же пока только бумаги готовим. Чтобы все чистенько было. Алла Павловна — она такая! У нее комар носа не подточит!».
У меня все похолодело. Какие бумаги?
Дверь кабинета открылась, вышла пожилая пара. Секретарь кивнула нам. «Потаповы? Проходите».
Мы вошли. Кабинет был такой же тесный. За массивным столом из темного дерева сидела женщина лет пятидесяти. Алла Павловна. У нее были строго сжатые губы и очень внимательные, бесцветные глаза.
«Здравствуйте, — пробасила она. — Присаживайтесь. Тамара Игоревна, вы опять у нас?».
«Я по делу, по делу, Аллочка! — Тамара Игоревна подсела к столу, как своя. — Вот, привела, как обещала. Сын мой, Виктор. И невестка, Марина».
Алла Павловна посмотрела на нас. На Витю, который нервно теребил пуговицу на пиджаке. И на меня. Я сидела прямо, вцепившись в ручки своей сумки.
«Слушаю вас. Что оформляем?» — Нотариус взяла ручку.
«Да мы… — начал Витя. — Мы просто…»
«Мы оформляем переезд! — бодро перебила его Тамара Игоревна. — Решили, хватит детям в тесноте ютиться. Переезжают ко мне. А свою квартиру… ну, чтобы не пустовала… Ой, да что я рассказываю, Алла Павловна, вы же все бумаги приготовили!».
Нотариус подняла бровь. «Бумаги? Тамара Игоревна, вы мне вчера принесли только ксерокопии. Я сказала, что мне нужны оригиналы и личное присутствие всех собственников».
«Так вот же они! — свекровь победоносно посмотрела на меня. — Марина, доставай документы. Чего сидишь?».
Витя толкнул меня локтем. «Марин, дай».
Я медленно расстегнула сумку. Я достала папку. Руки дрожали. Я положила ее на стол.
Алла Павловна открыла папку. Достала мое свидетельство. Достала старый договор купли-продажи моих родителей. Посмотрела на меня.
«Марина Петровна? Квартира в вашей личной собственности? Приобретена до брака?»
Я кивнула.
«Замечательно! — воскликнула Тамара Игоревна. — Значит, Витиного согласия не нужно!».
Витя вздрогнул.
Нотариус посмотрела на свекровь. Потом снова на меня. «Марина Петровна, вы понимаете, что вы собираетесь делать?».
«Мы… мы просто…»
«Мы, — Тамара Игоревна достала из своей сумки еще одну папку, потолще, и протянула ее нотариусу. — Мы вот, все приготовили. Чтобы вас не утруждать».
Алла Павловна взяла папку. Ее лицо не изменилось. Она открыла ее. И в кабинете повисла тишина. Только часы на стене тикали. Громко. Раздражающе.
Она читала. Лист за листом. Витя ерзал. Тамара Игоревна улыбалась, обнажая золотую коронку.
Наконец, нотариус подняла глаза. Она смотрела не на свекровь. Она смотрела прямо на меня.
«Марина Петровна, — сказала она тихо, но так, что, казалось, задребезжали стекла. — Я вас сейчас спрошу. А вы мне ответьте честно. Вы вот это… — она постучала пальцем по бумагам, — читали?».
Часть 6. Дарственная
Я моргнула. «Что… что это?»
«Это? — нотариус усмехнулась. — Тамара Игоревна называет это «переездом». А в Уголовном кодексе это называется немного по-другому».
Тамара Игоревна перестала улыбаться. «Аллочка, ты чего пугаешь? Это же просто… формальность».
«Формальность? — Алла Павловна сняла очки. Ее бесцветные глаза впились в свекровь. — Тамара Игоревна. Я, конечно, всякое видела. Но вы превзошли саму себя».
Витя побледнел. «Что там? Что в бумагах? Мама?»
«А вы, Виктор, тоже не читали? — нотариус посмотрела на него с брезгливой жалостью. — Взрослый мужчина. Седина в бороде. А за вас мама дела решает».
«Да что там, черт возьми!» — почти крикнул Витя.
«А там, Виктор, — Алла Павловна повернула к нему лист. — Договор. По которому ваша жена, Марина Петровна, — она сделала ударение, — в здравом уме и твердой памяти, дарит. Безвозмездно. То есть, даром. Свою квартиру, единственное ее жилье, гражданке… — она заглянула в бумаги, — ах, нет. Не вам, Тамара Игоревна. Вы умнее. Гражданину Сидорову Игорю Леонидовичу. А этот гражданин Сидоров, — она открыла другую папку, — тут же выдает вам доверенность на продажу этой квартиры кому угодно. Включая саму себя. Блестящая схема».
Тишина.
(Звук тикающих часов становится оглушительным, затем резко обрывается).
Я смотрела на свекровь. Она смотрела на нотариуса. Она не ожидала такого удара. Она думала, «свой» нотариус — это тот, кто закроет глаза. А «свой» нотариус оказался тем, кто просто знал ее слишком хорошо.
«Марина Петровна, — голос нотариуса смягчился. — Это не договор купли-продажи. Это даже не договор ренты. Это — дарственная. На подставное лицо. Подписав эту бумагу, вы завтра же окажетесь на улице. Вы. Не ваш муж. Только вы. Потому что квартира ваша, добрачная. Вы это понимаете?»
Я медленно кивнула. Воздух кончился.
«Мама? — Витя повернулся к Тамаре Игоревне. Его голос был тихим, страшным. — Что это?».
«Витенька, — она засуетилась. — Это… это просто чтобы налоги не платить! Чтобы быстрее! Я же для вас! Я же хотела, чтобы мы все вместе… Этот Сидоров — он… он мой дальний родственник, он бы сразу все на тебя переписал!».
«На тебя? — Витя встал. Он был выше ее на голову. — Или на себя, мама?».
«Да как ты можешь! — взвизгнула она. — Я — мать! Я тебе жизнь дала! А эта… эта…».
«Эта, — Алла Павловна тоже встала. — Марина Петровна. Я отказываюсь удостоверять эту сделку». Она собрала все бумаги, которые принесла свекровь, и демонстративно сунула их в шредер. (Звук работающего шредера). «А вам, Тамара Игоревна, я бы посоветовала больше ко мне с такими «схемами» не приходить. Моя лицензия мне дороже вашей трехкомнатной «сталинки».
Она взяла мою папку. Мои документы. И протянула ее мне.
«Возьмите, Марина Петровна. И никому. Никогда. Не отдавайте».
Я взяла папку. Она была теплой. Я прижала ее к груди.
«Витя, — сказала я. Голос был хриплым, но твердым. — Пойдем домой».
Я повернулась и пошла к выходу. Я не смотрела на него. Я не смотрела на нее. Я просто шла.
Я услышала, как за моей спиной отодвинулся стул. Как шагнул Витя.
«Сынок! — закричала Тамара Игоревна. — Витенька, постой! Ты куда? Ты с ней?! Ты мать бросаешь?!».
Я остановилась у двери, но не обернулась. Витя подошел ко мне. Он открыл дверь. Пропустил меня вперед.
И вышел следом.
Часть 7. Молчание
Мы шли по улице молча. Октябрьский ветер бросал в лицо мокрые листья. Я не плакала. Я была пустая. Как будто из меня вынули все, оставив только оболочку, которая держала папку с документами.
Витя шел рядом, засунув руки в карманы. Он не пытался взять меня за руку. Не пытался извиниться. Он просто дышал. Громко. Тяжело.
Мы сели в троллейбус. Ехали в тишине. Люди вокруг нас разговаривали, смеялись, кто-то читал. А мы были в своем ледяном коконе.
(Звук идущего троллейбуса, стук колес, объявление остановки).
Я смотрела в окно. На серые дома, на мокрый асфальт. Я думала о том, что сказала нотариус. «Единственное ее жилье». «Вы окажетесь на улице. Вы. Не ваш муж».
Свекровь хотела выкинуть не «нас». Она хотела выкинуть «меня». А Витя… Витя бы остался с мамой. Сын. Он бы погоревал и остался. А я? Куда бы пошла я? В свою библиотеку?
Я горько усмехнулась.
Мы приехали домой. В мою квартиру. Я открыла дверь своим ключом.
«Марин…» — начал он, как только мы вошли в прихожую.
Я сняла пальто. Поставила сумку. Прошла на кухню. Налила воды в чайник. Поставила его.
(Щелчок зажигалки. Шум загоревшегося газа).
«Марина. Прости меня».
Я обернулась. Он стоял в дверях кухни, не снимая куртки. Постаревший, жалкий.
«За что, Витя?» — мой голос был спокойным. Слишком спокойным.
«За… за все. Я… я не думал. Я не верил, что она…».
«Что она способна на это? — я закончила за него. — Ты не верил. А я — верила. Я тебе говорила. А ты что? «Это же мама». «Она старый человек». «Ты ее довела».
«Я дурак, Марин. Дурак».
«Да. Ты дурак, — я согласилась. — Но это не оправдание».
Он сел на табуретку. «Что… что теперь будет?».
Хороший вопрос. Что теперь будет? Я не знала. Я знала только, как не будет. Не будет, как раньше.
Телефон на тумбочке в коридоре зазвонил. Пронзительно, требовательно. Звонила она.
Витя вздрогнул, посмотрел на телефон, потом на меня.
«Не бери», — сказала я.
Он кивнул.
Телефон звонил, звонил, потом замолчал. И тут же зазвонил снова. И снова.
«Она не успокоится», — сказал Витя.
«Она никогда не успокоится».
Я подошла к телефону. Взяла трубку.
«Витенька?! — закричало из трубки. — Ты где?! Ты почему трубку не брал?! Эта… эта обманщица, эта нотариус, она все переврала! Я не то имела в виду!».
«Здравствуйте, Тамара Игоревна», — сказала я.
В трубке воцарилась тишина. Такая же, как в кабинете нотариуса.
«Ах, это ты… — прошипела она. — Книжница. Ну что, довольна? Разрушила семью! Сына против матери настроила!».
«Семью разрушили вы, Тамара Игоревна. Своей ложью. И своей жадностью».
«Да что ты…»
«Я не договорила, — я впервые в жизни повысила на нее голос. — Вы пытались сделать меня, Марину Петровну Потапову, бомжом. Вы обманом хотели лишить меня квартиры моих родителей. Вы солгали мне, вы солгали своему сыну, вы солгали нотариусу».
«Да я…»
«Слушайте. Сюда. Вы. Больше. Не. Придете. — я чеканила каждое слово. — В этот дом вам хода нет. Никогда».
«Да кто ты такая! — она визжала. — Это и Витина квартира!».
«Нет. Эта квартира — моя. Сегодня мне это очень доходчиво объяснили. И ваш сын, если он хочет жить здесь, будет жить здесь со мной. На моих условиях. А вам…».
Я посмотрела на Витю. Он сидел, закрыв лицо руками.
«А вам, Тамара Игоревна, — я перешла на шепот, — если понадобится стакан воды, звоните Игорю Леонидовичу Сидорову. До свидания».
Я нажала на рычаг.
Часть 8. Горькая победа
Чайник вскипел. Я выключила газ.
Витя поднял голову. Лицо было мокрым. Он плакал. Молча. Впервые за тридцать лет я видела, как он плачет.
«Марин… Жестко ты».
«А как надо было, Витя? Опять проглотить? Сделать вид, что ничего не было? Чтобы она завтра придумала, как мне яду в чай подсыпать?».
«Она бы не…»
«Она бы да, Витя! Она бы — да. Она сегодня была готова оставить меня на улице. Она была готова на подлог. Что ее остановит в следующий раз?».
Он молчал.
Я налила себе чаю. Села напротив.
«Что с нами будет, Витя?».
Он посмотрел на меня. Долго. Как будто видел впервые. «Я… я не знаю, Марин. Я люблю тебя. Я всегда тебя любил».
«Ты любил маму, Витя. А со мной ты… жил. Это удобно. Я тихая, я в библиотеке, я не скандалю. Я терплю. А мама — она яркая. Она — драма. Она — жизнь. А я — пыль книжная».
«Не говори так! — он протянул руку через стол, хотел взять мою, но я убрала. — Неправда. Я люблю тебя. Просто… она же мама. Я не мог ее… порвать».
«А меня мог. Меня можно было рвать на части. Каждый день. Ее звонками, ее приездами, ее «сердечными приступами».
Телефон снова зазвонил.
«Не бери», — сказал он.
«Это она, Витя. Она не отстанет. Она будет звонить тебе на работу. Она будет приходить сюда. Она будет караулить тебя у подъезда».
«Я поговорю с ней».
«Ты уже поговорил. Вернее, она поговорила тобой. Витя, пока ты не сделаешь выбор, мы так и будем жить. В этом аду».
«Я сделал выбор! — он встал. — Я сделал его, когда вышел из той конторы вместе с тобой».
Он взял телефон. Набрал номер. Я слышала длинные гудки. Она не брала. Она ждала, что он приползет. Он набрал снова.
«Мама, — сказал он в трубку. — Это я. Слушай меня. Внимательно. И не перебивай. Ты сегодня… ты сегодня чуть не убила все. Ты солгала мне. Ты пыталась обокрасть мою жену. Мою. Жену. Я не знаю, как тебе это в голову пришло. И знать не хочу. Так вот. Мама. Пока ты. Лично. Не попросишь прощения у Марины… Ты меня больше не увидишь. И не услышишь. Ты поняла меня?… Я сказал, не перебивай! … Я все сказал. Прощай».
Он выключил телефон. Не просто сбросил звонок. Он выключил аппарат. Сел аккумулятор.
Он сел за стол. «Все».
Я смотрела на него. На мужа, с которым прожила тридцать лет. И которого, кажется, узнала только сегодня. Он вырос. В шестьдесят лет. Ему понадобилось предательство матери, чтобы наконец перерезать эту пуповину.
Я пододвинула ему свою чашку чая. «Пей. Остынет».
Он взял чашку. Его руки дрожали.
Это была победа. Но она была горькая. Я знала, что Тамара Игоревна не извинится. Никогда. Это значит, Витя потерял мать. А я… я сохранила дом. И, может быть, я сохранила мужа. Но какой ценой?
Знаете, в книгах часто пишут, что правда и добро всегда побеждают. Они не пишут, что эта победа оставляет шрамы. Что после нее не хочется ни салюта, ни шампанского. Хочется просто тишины.
Я встала, подошла к окну. Дождь кончился. Выглянуло бледное октябрьское солнце.
«Пойду позвоню Андрею, — сказала я. — Обрадую. Что у него все еще есть… квартира».
Витя подошел ко мне сзади. Обнял. Осторожно. «Прости меня, Марин. За все».
Я положила свою руку поверх его. «Проживем, Витя. Мы же книжные. Мы все переживем».
И я знала, что это правда. Мы отстояли свою крепость. Она маленькая, эта «чешка» в спальном районе. Но она наша. И никто. Никогда. Больше ее у нас не отнимет.