Ты знаешь, что такое настоящий страх? Это не когда за тобой в темном переулке идут. И не когда самолет трясет. Настоящий страх — это когда твой самый родной человек смотрит тебе в глаза, полные слез, и говорит: «Он умрет».
Моя сестра, Вера, стояла на пороге моей квартиры в нашем старом доме на Автозаводе. Здесь, в Нижнем, в октябре всегда сыро, и она выглядела так, будто впитала в себя всю эту промозглую мглу с Оки. Мокрая куртка, слипшиеся волосы, и дикий, загнанный взгляд.
«Марина, — она вцепилась в мой рукав, — Пашка... У Пашки рак. Ему нужна операция. В Германии. Срочно».
Пашка. Мой племянник. Мой единственный, по сути, ребенок. Вере было не до него, а у меня своих не случилось. Я его из садика забирала, я с ним уроки делала. И вот.
Она плакала, показывала какие-то снимки, заключения с неразборчивыми печатями. Я в этом ничего не понимаю, я — библиотекарь. Я понимаю в пыльных томах и тишине. А тут — саркома, метастазы, квоты, которых нет, и счет. Восемь миллионов рублей.
«Марина, умоляю, — она упала на колени прямо в грязных сапогах на мамин еще коврик, — квартиру... Продай квартиру. Эту. Я тебе всё верну, клянусь! Только спаси его! Ты же его любишь!»
Я смотрела на нее. На сестру, которую я тянула всю жизнь. И на фотографию улыбающегося Пашки на моем столе. Восемь миллионов. Цена моей жизни, цена маминой памяти. И цена жизни мальчика.
И я поняла, что выбора у меня нет.
Часть 1. Тихая гавань
(Музыкальный акцент: короткий, диссонирующий аккорд.)
Ты должна понимать, что для меня эта квартира. Это не просто «двушка» в серой автозаводской девятиэтажке. Это крепость. Я, Марина Андреевна, пятьдесят восемь лет, старший библиотекарь районной библиотеки имени Гоголя. Моя жизнь — это скрип паркета, запах старой бумаги и тихий шелест страниц.
Эта квартира досталась мне от мамы. Вера, младшая, тогда уже выскочила замуж, получила что-то от мужа, потом развелась, потеряла... Вера всегда была такой — как вода сквозь пальцы. «Непутевая», — вздыхала мама. А я — «надежная». Мама оставила квартиру мне, потому что знала: я не спущу, не променяю, сохраню.
И я хранила. Каждый угол. Вот кресло, где мама вязала. Вот сервант, где до сихV пор стоит тот самый «мадонновский» сервиз, который доставали только по праздникам. Когда Вера в очередной раз влипала в долги или приводила «любовь всей ее жизни», которая через месяц исчезала с ее же деньгами, она прибегала ко мне. И я давала. Не потому, что верила, а потому, что она — сестра.
Но Пашка... Пашка — это другое. Ему четырнадцать. Трудный возраст, да, но он светлый мальчик. Он единственный, кто приходил ко мне не просить, а просто так. Приносил мне диски с фильмами, которые я «обязательно должна посмотреть», чинил вечно барахлящий ноутбук. «Тёть Марин, — говорил он, — ты у меня самая умная».
И вот этот мальчик, мой Пашка, по словам Веры, угасал.
«Его даже на химию здесь брать не хотят, — рыдала Вера, размазывая тушь по лицу. — Говорят, случай редкий, нужен какой-то протонный ускоритель. В Мюнхене. Клиника Шарите. Они дали счет».
Она протянула мне распечатку с немецким флагом в углу. Я смотрела на цифры. Восемь миллионов. Вся моя квартира. Вся моя жизнь, вся мамина память.
«Вера... — я пыталась отдышаться. — Но как? Я же... я ее не продам так быстро».
«Продашь! — она вскочила. — Сейчас любые деньги берут! Риелтор уже есть, знакомый. Он всё сделает быстро. Только твое согласие. Марина! У нас нет времени! Каждый день... ты понимаешь?»
Я понимала. Я видела в ее глазах тот животный ужас матери, который ни с чем не спутаешь. Или мне так казалось. Мне хотелось так думать.
Я работала в библиотеке тридцать пять лет. Моя зарплата... ну, ты понимаешь. Отложить на такое невозможно. Эта квартира была моим единственным капиталом, моей пенсией, моей тихой гаванью. Моим всем.
«Ты ведь его крестная, — добила меня Вера. — Ты же клялась перед Богом...»
Вечером я позвонила риелтору. Он говорил бодро, по-деловому. «Да, Марина Андреевна, объект у вас хороший, район зеленый. Покупатель найдется быстро, если мы чуть-чуть уступим по рынку. Учитывая срочность».
«Срочность»... Я смотрела на Пашкину фотографию. Он улыбался мне своей щербатой улыбкой, еще с тех времен, когда был младше.
«Уступайте, — глухо сказала я в трубку. — Делайте, что нужно. Деньги нужны... вчера».
Вера осталась ночевать у меня. Впервые за много лет она не жаловалась на свою жизнь, не просила денег. Она сидела на кухне, обхватив руками кружку с остывшим чаем, и смотрела в темное окно. Она выглядела разбитой. И в тот момент я чувствовала к ней не просто жалость. Я чувствовала с ней... единство. Мы обе были готовы на всё ради Пашки.
«Мы справимся, Верунь, — сказала я, погладив ее по плечу. — Мы его вытащим».
Она посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом. Потом вдруг обняла меня так крепко, что захрустели кости.
«Спасибо, Марина, — прошептала она. — Я знала, что ты не предашь».
Этот шепот еще долго звучал у меня в ушая. «Ты не предашь». Я и не знала, какой страшной иронией это окажется. Я смотрела на сервиз в серванте. Прощалась.
Часть 2. Скрип подписи
(Музыкальный акцент: напряженный, тянущийся гул.)
Следующие две недели превратились в один смазанный, липкий кошмар. Риелтор, которого звали Семён, оказался невероятно проворным. Он приводил людей. Они ходили по моей квартире, как по музею, цокали языками, трогали обои. «Тут, конечно, ремонт нужен», — говорила одна дама в шубе, брезгливо морща нос.
Я молчала. Я просто хотела, чтобы это закончилось. Вера в этом не участвовала. Она «сидела с Пашкой», который, по ее словам, «плохо себя чувствовал» и «не хотел, чтобы его видели таким». Она звонила мне каждый вечер, и голос ее был всё более отчаянным.
«Марина, клиника требует аванс! Они не будут ждать! Немцы — они такие, им плевать на наши проблемы. У них очередь из таких, как мы!»
Я торопила Семёна. Семён торопил покупателей. Мы сошлись на семи миллионах восьмистах тысячах. «Это чудо, Марина Андреевна, — говорил он, — в такой срок».
День сделки. Мы сидели в МФЦ на проспекте Ленина. Яркий свет, гул голосов, запах пластика. Я чувствовала себя как в аквариуме. Рядом сидела Вера, в черном платке, вся сжавшаяся. Покупатели — молодая пара, взбудораженные, счастливые. Они брали ипотеку, и для них это был праздник.
Мне дали ручку. Договор купли-продажи. Я смотрела на строчки, но буквы расплывались. «Здесь, — ткнул пальцем Семён, — и вот здесь».
Я подписала. Ручка скрипнула. Мне показалось, что это скрипнула не бумага, а что-то внутри меня. Что-то несущее.
Деньги перевели на мой счет. В тот же вечер мы сидели в отделении банка. Я переводила всю сумму на счет Веры. «Так проще, — объяснила она, — у меня уже открыт валютный счет, оттуда сразу уйдет в клинику».
Семь миллионов восемьсот тысяч рублей.
Когда операция на экране подтвердилась, Вера медленно выдохнула. Она подняла на меня глаза.
«Всё, — сказала она. — Теперь всё. Я... я завтра утром вылетаю с ним из Москвы».
«Я поеду вас провожать», — предложила я.
«Нет! — она почти вскрикнула. — Не надо. Он очень слаб. Дорога будет тяжелой. Не трави душу ни себе, ни ему. Я буду писать. Каждый день».
Она снова обняла меня. Быстро, как-то скомканно.
«Ты нас спасла, Марина».
И она ушла.
Я осталась в отделении банка. На моем счету лежали жалкие тридцать тысяч, остаток моей зарплаты. А в паспорте больше не было прописки в квартире, где я прожила сорок лет.
Я вышла на улицу. Шел мокрый снег. Мне нужно было ехать... куда? Покупатели давали мне неделю, чтобы съехать. Я заранее нашла себе комнату. Комнату в коммуналке на окраине Сормово.
Я поехала в свою, уже не мою, квартиру. Вошла. Тишина. Вещей почти не было. Я смотрела на пустые полки, где стояли мои книги. На светлое пятно на стене, где висела мамина фотография.
Я не плакала. Я чувствовала только оглушающую, всепоглощающую пустоту. И еще — странную, неправильную легкость. Будто я отрезала часть себя, и она улетела. Но я сделала это. Я спасла Пашку. Эта мысль была единственным, что держало меня на ногах. Я легла спать на диване, который завтра должны были забрать. Это была моя последняя ночь в моей тихой гавани.
Часть 3. Комната с чужим запахом
(Музыкальный акцент: одинокая, печальная нота флейты.)
Переезд — это как репетиция похорон. Ты сортируешь свою жизнь на «нужное» и «мусор». Оказалось, что почти всё, чем я жила, — мусор. В комнату на улице Федосеенко поместились только кровать, маленький стол и один книжный шкаф.
Коммуналка. Ты знаешь, что это такое в наше время? Это не милые посиделки на кухне, как в старых фильмах. Это чужие запахи. Запах жареного лука, въевшийся в стены. Запах чужого шампуня в общей ванной. Запах несвежего белья из коридора.
Моими соседями были тихая пьющая пара и студент-заочник. Я старалась ни с кем не пересекаться. Уходила в библиотеку рано, возвращалась поздно.
На работе, конечно, заметили. Людмила Петровна, наша директриса, женщина-скала, посмотрела на меня поверх очков: «Марина Андреевна, вы выглядите... утомленной. В отпуск пойдете?»
Я покачала головой. «Не могу сейчас, Людмила Петровна. Много дел».
Каких дел? Я просто не могла оставаться в той комнате. Библиотека с ее тишиной стала моим единственным убежищем. Я перебирала карточки в каталоге, и монотонная работа успокаивала.
Вера писала. Редко, коротко. СМС-ками. «Долетели. Тяжело». «Пашку готовят к операции. Анализы». «Врачи осторожны в прогнозах. Молись».
Я молилась. Я ходила в маленькую церковь у нас на Автозаводе, ставила свечки. Я просила не за себя. Я просила за него.
Прошел месяц. СМС стали еще реже. «Операция прошла. Состояние стабильно тяжелое».
Я жила на этих сообщениях, как на уколах. Я экономила на всем. Покупала самый дешевый кефир и гречку. Зарплата библиотекаря не позволяет шиковать, а теперь, без своей квартиры, я чувствовала себя абсолютно голой.
Однажды у меня сильно прихватило сердце. Неудивительно, после таких-то недель. Наша участковая была в отпуске, и меня отправили в другую поликлинику, в Щербинках, там было «окно» у кардиолога.
Я сидела в душном коридоре, ждала приема. Всё как обычно: пожилые люди, мамы с детьми, кашель, запах хлорки. Дверь одного из кабинетов открылась, и вышла врач. Женщина моих лет, усталое, но приятное лицо. Она на секунду остановилась, чтобы что-то записать в журнал на сестринском посту.
И я ее узнала. Анна Борисовна. Мы с ней когда-то пересекались, когда Пашка был маленький, у нее был свой частный кабинет, а потом она, видимо, ушла в гос.клинику. Она была педиатром, очень толковым.
Я подошла к ней. Сердце колотилось уже не от аритмии, а от волнения.
«Анна Борисовна? Здравствуйте. Вы меня не помните, наверное... Я Марина Андреевна, тетя Паши... Павла Кольцова».
Она подняла глаза. Улыбнулась. «Марина Андреевна? Как же не помнить. Помню. Как вы? Как Паша? Такой разбойник у вас рос!»
«Да, — я сглотнула. — Вот... лечимся мы».
«Лечитесь? А что такое? Простыл?» — она участливо заглянула мне в глаза.
«Да нет... — я запнулась. — У нас же... операция. В Германии. Саркома».
Я ожидала увидеть сочувствие. Ужас. Что угодно.
Но Анна Борисовна нахмурилась. Она сняла очки и посмотрела на меня в упор.
«Какая саркома? Марина Андреевна, вы что-то путаете».
«Как путаю? — у меня похолодели руки. — Вера... сестра моя, его мама... Клиника Шарите...»
«Марина Андреевна, — твердо сказала она, — я видела Пашу Кольцова три недели назад. Здесь, в этой поликлинике. Его приводила Вера».
«Три недели... назад? Но они же в Германии!»
«Они были здесь, — отрезала она. — У него было легкое растяжение связок. Он на физкультуре неудачно прыгнул. Я его осматривала. Абсолютно здоровый мальчик. Ну, не считая растяжения. Какая Германия? Какая саркома?»
Она смотрела на меня, а я... я не могла дышать. Пол уходил из-под ног. Стены коридора сужались.
«Вы... вы уверены?» — прошептала я.
«Уверена? Я ему больничный выписывала! — она вдруг что-то поняла. — Постойте... Вера же у меня еще справку просила... какую-то странную... для соцзащиты, якобы. Я не дала, конечно...»
Я схватилась за стену. Абсолютно здоровый мальчик. Растяжение связок.
А как же снимки? Как же счет из клиники? Как же... «состояние стабильно тяжелое»?
«Марина Андреевна, вам плохо? — Анна Борисовна схватила меня за руку. — Воды!»
Я смотрела на нее и видела перед собой не ее лицо, а смеющиеся глаза Семёна-риелтора. Скрип моей подписи в МФЦ. И Веру, которая шепчет: «Я знала, что ты не предашь».
Часть 4. Мертвые номера
(Музыкальный акцент: низкий, тревожный гул, как вибрация телефона.)
Я не помню, как вышла из поликлиники. Мне вкололи что-то успокоительное, медсестра сунула мне в руку стакан с водой. «Здоровый мальчик». «Растяжение связок».
Я шла по улице, и мир вокруг был как в тумане. Автобусы, люди, крики... Всё было ненастоящим. Настоящим был только холодный ужас, который поднимался изнутри.
Этого не может быть. Врач ошиблась. Однофамилец. Да, точно, Кольцовых много!
Я села на лавочку на остановке. Руки дрожали так, что я еле смогла достать телефон.
Вера.
«Абонент находится вне зоны действия сети...»
Я набирала снова. И снова. И снова. «Абонент...»
Пашка. Его номер.
Гудки. Длинные, безнадежные. Никто не брал.
Так. Спокойно. Марина, спокойно. Ты библиотекарь. Ты умеешь работать с фактами.
Если они не в Германии, они здесь. В Нижнем. Но где? Вера продала свою долю в квартире свекрови уже давно, жила на съемных.
Я поехала по адресу, где Вера снимала квартиру до... до всего. Улица Даргомыжского. Старая хрущевка. Я позвонила в домофон. Тишина. Постучала. Соседка, бабка в халате, высунулась из двери напротив.
«Чего стучишь? Нету Верки-то. Съехала».
«Куда, не знаете?»
«А кто ж ее знает! — фыркнула бабка. — Она с мужиком каким-то тут крутилась последний месяц. На джипе черном. Собрались в один день и уехали. Сказала, на юг».
На юг. Не в Германию.
У меня не было сил. Я села прямо на ступеньки в грязном подъезде. Мужик. Джип. Юг.
А как же квартира? Моя квартира. Семь миллионов восемьсот тысяч.
Я вернулась в свою комнату в Сормово. Села на кровать. Тупо смотрела в стену. Она меня обманула. Не просто обманула. Она взяла самое святое — жизнь Пашки — и растоптала это. Она использовала мою любовь к нему, чтобы обокрасть меня.
Я чувствовала не злость. Нет. Я чувствовала омерзение. Такое липкое, тошнотворное.
Я должна была что-то делать. Но что? Идти в полицию? Сказать: «Моя сестра сказала, что племянник болен, а он здоров, а я ей квартиру продала и деньги отдала»? Они посмотрят на меня, как на сумасшедшую. Добровольно. Сама.
Я позвонила в библиотеку. «Людмила Петровна, я... я заболела. Я не приду».
«Тяжело?» — спросила она.
«Да», — ответила я. Я не врала.
Я сидела в этой комнате сутки. Не ела, не пила. Просто смотрела в одну точку. И пыталась заставить свой мозг работать.
На вторые сутки я вспомнила. Социальные сети. Пашка же всё время сидел в этом своем «ВКонтакте». Я не умела этим пользоваться.
Я поехала в библиотеку. Не в свой отдел, а в компьютерный зал, где сидела молодежь. Там работала Анечка, студентка.
«Анечка, — я подошла к ней, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Помоги мне, пожалуйста. Мне нужно найти одного человека... ВКонтакте».
«Без проблем, Марина Андреевна, — улыбнулась она. — Кого ищем?»
«Павел Кольцов. Четырнадцать лет. Нижний Новгород».
Аня быстро застучала по клавиатуре. «Так... Кольцовых много... Школа какая?»
Я назвала номер Пашкиной школы.
«Ага! Вот он! — она развернула ко мне монитор. — Это он?»
Я увидела его. Улыбающегося, в дурацкой шапке.
«Да... — прошептала я. — А... посмотри, он что-то писал... недавно?»
«Сейчас... — Аня покрутила колесико мышки. — Ого. Он, похоже, отдыхает. Смотрите. Фотографии. Три дня назад выложил».
На экране была фотография. Пашка. Абсолютно здоровый, румяный, счастливый. Он стоял на фоне... нет, не Германии. На фоне сосен. И мангала. А на заднем плане...
На заднем плане, у входа в какой-то новый, красивый деревянный дом, стояла Вера. Она смеялась, обнимая незнакомого мужчину в спортивном костюме. Мужчину с лицом того самого риелтора. Семёна.
«Смотрите, — сказала Аня, — он даже геотег поставил. "Отдыхаем". Коттеджный поселок "Зеленый Бор". Это у нас, под Богородском».
Я смотрела на этот снимок. На счастливую, смеющуюся Веру. На сытого, довольного Семёна-риелтора. На здорового Пашку, жарящего шашлык.
И я поняла всё. И про «срочную продажу». И про «знакомого риелтора». И про «мужика на джипе». Это был не просто обман. Это был сговор.
Я медленно поднялась.
«Спасибо, Анечка».
«Марина Андреевна, у вас лицо... белое. Всё в порядке?»
Я не ответила. Я вышла из библиотеки. Я знала, куда мне нужно ехать. Я ехала не разбираться. Я ехала посмотреть ей в глаза.
Часть 5. Зеленый Бор
(Музыкальный акцент: громкий, резкий удар барабана, переходящий в тихий, зловещий гул.)
Дорога до «Зеленого Бора» заняла почти два часа. Сначала автобус, потом маршрутка, потом еще пешком по грязи. Это был один из тех новомодных поселков, которые строят в чистом поле. Одинаковые дома из бруса, высокие заборы.
Я нашла нужный участок. Тот самый дом с фотографии. Музыка. Громкая, попсовая. Пахло шашлыком.
Я открыла калитку. Она не была заперта.
На веранде, за накрытым столом, сидела компания. Вера. Тот самый Семён. Еще какая-то пара. Они смеялись.
Я вошла на веранду. Музыка оборвалась.
Вера обернулась. Бокал в ее руке застыл. Улыбка медленно сползла с ее лица. Она была в новом, дорогом спортивном костюме, с укладкой, с маникюром. Не та забитая горем мать, что стояла на коленях в моей прихожей.
«Марина? — она растерянно моргнула. — Ты... ты как здесь?»
«Здравствуй, Вера», — сказала я. Голос был чужим, скрипучим.
Семён напрягся. «Что-то случилось?»
«Я хотела посмотреть, — сказала я, глядя Вере в глаза, — как Паша. После операции. В Германии».
Наступила тишина. Такая, что было слышно, как капает маринад с шампура на угли.
«Тёть Марин?» — из-за дома вышел Пашка. Здоровый. Румяный. С телефоном в руке. — «А ты чего тут?»
«Паша, иди в дом!» — рявкнула Вера.
«Марина Андреевна, вы что-то путаете, — Семён встал. Он был крупнее, чем я его помнила. — У нас отдых».
«Я всё знаю, Вера, — сказала я, не отводя от нее взгляда. — Я говорила с Анной Борисовной. Я видела фотографии. Растяжение связок. Да?»
Вера побледнела. Потом ее лицо медленно начало наливаться краской.
«Ну, знаешь, — прошипела она, — раз знаешь...»
«Как ты могла? — я почти не слышала себя. — Как ты могла... им... Пашкой...»
«А как ты могла?! — вдруг закричала она. Она вскочила, опрокинув стул. — Как ты могла всю жизнь жить лучше меня?! Тебе — всё! Тебе — мамина квартира! Тебе — ее любовь! Тебе — "тихая гавань"! А мне что? Мне — вечные проблемы, вечные долги, вечное "Вера, ты непутевая"! Я тоже хочу жить! Жить, понимаешь?!»
Она тыкала в себя пальцем с ярко-красным ногтем.
«Этот дом... — я обвела взглядом веранду. — Это... на мои деньги? На Пашкино "лечение"?»
«На наши! — встрял Семён. — Это наш с Верой дом. А ты...»
«Молчи!» — оборвала его я. — «Я с ней говорю. С сестрой».
Я посмотрела на Веру. Я искала в ее глазах хоть что-то. Раскаяние. Стыд. Хотя бы страх.
Я не увидела ничего. Только холодную, злую ярость.
«Да, — сказала она. — На твои. И что? Ты мне должна была! За всё! За то, что ты — мамина любимица, а я — так, сбоку. За то, что у тебя всегда всё было правильно, а я... Я устала быть неправильной! Я устала просить у тебя подачки! Я взяла свое!»
«Ты украла у меня, — четко произнесла я. — Ты украла мой дом, мою жизнь».
«Я взяла то, что и так было моим по праву! — визжала она. — Мать должна была квартиру пополам делить! Это ты ее обработала, святоша!»
Это была ложь. Грязная, отвратительная ложь.
«Ты использовала своего сына, — сказала я. — Ты сказала мне, что он умирает».
«А ты и поверила! — рассмеялась она. — Дура! Всегда была дурой! Слишком правильная! Подавись своей правильностью!»
Она схватила меня за пальто. «Убирайся отсюда. Это моя земля. Мой дом. У тебя здесь ничего нет. И сестры у тебя больше нет. Слышишь? Проваливай!»
Она толкнула меня. Я не удержалась и упала на мокрую землю.
Я подняла голову. Она стояла надо мной, тяжело дыша. Семён держал ее за руку, ухмыляясь. Пашка смотрел на всё это из окна дома, и в его глазах был ужас.
Я встала. Отряхнула грязь с пальто.
«Ты права, Вера, — сказала я тихо. — Сестры у меня больше нет».
Я повернулась и пошла к калитке. Я слышала, как они снова открыли шампанское. Я слышала, как Семён сказал: «Да ладно, Верунь, успокойся. Перебесится».
Я шла по темной дороге к остановке. И я не плакала. Внутри меня всё выгорело. Остался только холодный, твердый пепел. И я знала, что я буду делать.
Часть 6. Женщина-скала
(Музыкальный акцент: тихий, но решительный ритм, как стук сердца.)
Я вернулась в свою комнату, когда уже стемнело. Села за стол. Достала чистый лист бумаги и ручку. И начала писать.
Я писала всё. По датам. Когда Вера пришла. Что сказала. Имя риелтора. Сумма. Дата сделки. Имя врача. Разговор в поликлинике. Поездка в «Зеленый Бор». Каждое слово, которое она мне сказала.
Я писала всю ночь.
Утром я поехала не в полицию. Я поехала в библиотеку.
Людмила Петровна была у себя в кабинете, разбирала отчеты.
«Марина Андреевна? Я думала, вы болеете».
«Людмила Петровна, — я положила перед ней исписанные листы. — У меня беда. Мне очень нужен ваш совет».
Она сняла очки. Начала читать. Я видела, как каменело ее лицо. Она дочитала, отложила листы. Посмотрела на меня.
«Так, — сказала она. — Значит, мошенничество. Группа лиц, предварительный сговор. Использование уязвимого положения. Крупный размер».
Я смотрела на нее. Я знала, что она строгая, но не знала, что она мыслит такими категориями.
«Я... я не знаю, что делать, — призналась я. — Это же... Вера. Семья».
«Какая семья, Марина? — жестко спросила она. — Семья — это когда друг за друга. А это — шакалы. Они растоптали тебя. И если ты сейчас позволишь им это сделать, они сожрут тебя и не подавятся. И позовут добавки».
Она помолчала.
«Ты боишься, — это был не вопрос. — Боишься полиции, судов. Боишься, что Пашка...»
«Он ребенок, он не виноват, — прошептала я. — Она и его обманула».
«Вот именно, — кивнула Людмила Петровна. — А теперь эта... мать... учит его, что врать, предавать и воровать — это нормально. Это "брать свое". Ты и его хочешь спасти? Тогда борись».
Она была права. Эта женщина-скала видела всё насквозь.
«У меня нет денег на адвокатов, — честно сказала я. — У меня нет ничего».
«Деньги найдем, — отрезала она. — У меня зять, Миша, юрист. Не из дорогих, но зубастый. Он специализируется как раз на таком... на недвижимости и обманах. Он тебе поможет».
Она взяла телефон. Набрала номер.
«Миша? Здравствуй. Это теща. У меня тут человек. Очень хороший. Ее надо спасти. Прямо сейчас».
Она дала мне трубку.
«Михаил, — услышала я молодой, энергичный голос. — Марина Андреевна? Людмила Петровна мне вкратце... Можете приехать ко мне в офис? Проспект Гагарина. Через час. И возьмите всё, что у вас есть. Все бумаги, все СМС-ки. Будем работать».
Я повесила трубку. Руки всё еще дрожали. Но это была уже другая дрожь. Не от страха. От решимости.
«Иди, Марина, — сказала Людмила Петровна. — И не смей раскисать. Ты в библиотеке работаешь. Мы — хранители. Хранители правды. Вот и храни свою».
Я вышла из кабинета. Взяла свои листы.
Вера хотела войны? Она ее получит.
Часть 7. Битва за правду
(Музыкальный акцент: нарастающий, ритмичный гул, как марш.)
Офис Михаила, зятя Людмилы Петровны, оказался маленькой комнаткой в старом НИИ. Михаил был моложе, чем я думала. Лет тридцать пять, въедливые глаза, энергия.
Он читал мои записи. Читал договор купли-продажи. Смотрел скриншоты СМС от Веры, которые я сделала.
«Так, — сказал он, откинувшись на стуле. — Картина ясная. Статья 159 УК РФ, часть 4. Мошенничество, совершенное группой лиц по предварительному сговору, повлекшее лишение права гражданина на жилое помещение. Это тяжкая статья, Марина Андреевна. До десяти лет».
У меня внутри всё оборвалось. Десять лет. Вере.
«Я... я не хочу ее сажать, — прошептала я. — Я хочу вернуть квартиру».
«Одно без другого не получится, — покачал головой Михаил. — Чтобы признать вашу сделку купли-продажи недействительной, нам нужно доказать "введение в заблуждение" и "кабальность сделки". А это и есть состав мошенничества. Мы пойдем двумя путями. Первое — подаем гражданский иск о признании сделки недействительной. Второе — пишем заявление в полицию о возбуждении уголовного дела».
Он видел мой ужас.
«Послушайте, — он наклонился ко мне. — Ваша сестра и ее... партнер... — он посмотрел на имя Семёна, — они профессионалы. Он — риелтор. Он знал, как всё оформить "чисто". Она — гениальная актриса. Они были уверены, что вы — тихая библиотекарша — утретесь и пойдете жить в свою коммуналку. Они на это рассчитывали. Наше единственное оружие — внезапность и правда».
Мы начали собирать доказательства.
Первое. Михаил сам поехал к Анне Борисовне. Она, к счастью, оказалась женщиной принципиальной. Она дала официальную выписку из карты Паши: "Диагноз: растяжение связок. Онкологических заболеваний не выявлено".
Второе. Банк. Мы сделали запрос. Деньги с моего счета ушли Вере. А со счета Веры... они не ушли ни в какую клинику «Шарите». Они ушли на счет застройщика «Зеленого Бора». Покупка коттеджа. Черным по белому.
Третье. СМС-ки. "Состояние стабильно тяжелое", "Молись". Всё это было приобщено.
Мы подали иск. И написали заявление.
Через неделю Вере пришла повестка.
В тот же вечер она позвонила мне. Номер был незнакомый.
«Ты... — орала она в трубку так, что я отшатнулась. — Ты что творишь, дрянь?! Ты на родную сестру в полицию заявила?!»
«Ты мне не сестра, — спокойно ответила я. — Ты воровка».
«Я тебя уничтожу! — визжала она. — Я всем расскажу, что ты спятила! Что ты сама мне эти деньги подарила, а теперь хочешь забрать! Семён сказал, ты ничего не докажешь! Убирай заявление, или я Пашку против тебя настрою! Я ему скажу, что ты его посадить хочешь!»
Она бросила трубку.
А через день мне позвонил Пашка.
«Тёть Марин? — голос у него был испуганный, плачущий. — Зачем ты так с мамой? Она... она говорит, ты хочешь ее в тюрьму посадить... из-за денег... Она плачет всё время. Пожалуйста, забери заявление...»
Я закрыла глаза. Она сделала это. Она использовала его снова.
«Паша, — сказала я так твердо, как могла. — Твоя мама... она не в Германии была. И ты не болел. Она обманула меня. Она украла мой дом, Паша. Тот дом, где ты у меня в гостях бывал. Где мы пироги пекли».
«Она сказала... она сказала, что ты сама...»
«Она лжет, Паша. Мне жаль, что тебе приходится это слышать. Но она лжет».
В трубке помолчали.
«Ты... ты ее посадишь?» — спросил он шепотом.
«Я хочу вернуть свой дом, — ответила я. — А что будет с ней — решит суд. Не я».
Он повесил трубку.
Это был самый тяжелый разговор в моей жизни. Я чувствовала себя палачом. Но, как сказала Людмила Петровна, я должна была хранить правду.
До первого заседания оставалась неделя. Вера и Семён наняли дорогого адвоката. Они готовились к бою. А я... я просто хотела, чтобы этот кошмар закончился.
Часть 8. Право на правду
(Музыкальный акцент: тревожная музыка достигает крещендо и обрывается. Тишина.)
Здание районного суда. Серые стены, гулкие коридоры. Я сидела на скамейке, Михаил что-то быстро говорил мне, но я не слышала.
Дверь открылась. Вошли они. Вера. Семён. И их адвокат в дорогом костюме.
Вера увидела меня. Ее глаза... Ты видела когда-нибудь глаза волка, попавшего в капкан? Не раскаяние. Не страх. Только лютая, черная ненависть.
Она прошла мимо и прошипела так, чтобы слышала только я: «Ты сгниешь в своей коммуналке. Поняла?»
Заседание было мучительным.
Адвокат Веры строил защиту на том, что я «психически неуравновешенна». Что я «сама предложила сестре деньги», а теперь «передумала». Что СМС-ки про Германию — это была «просто такая игра», чтобы «поддержать» меня.
«Моя доверительница, — вещал он, — всю жизнь страдала от деспотизма старшей сестры! Марина Андреевна всегда помыкала ею. И эта продажа квартиры была актом... актом дарения! Актом запоздалого раскаяния за сломанную жизнь!»
Я смотрела на Веру. Она сидела, опустив глаза, и тихо плакала. Идеальная жертва.
Семён сидел рядом, солидный, уверенный. «Да, я риелтор. Я помог Марине Андреевне выгодно продать ее квартиру. Куда она потратила деньги — я не знаю. С Верой Викторовной у нас... личные отношения, да. Но к сделке это не имеет отношения».
Потом вызвали меня.
Я просто рассказала всё. Как было. Про Пашку. Про страх. Про МФЦ. Про поликлинику. Про «Зеленый Бор».
«Ответчик, — спросила судья Веру, — вы подтверждаете, что ваш сын не был болен раком?»
«Ну... — заюлила Вера, — диагноз... он не подтвердился...»
«Он не "не подтвердился"! — не выдержал Михаил. — Его не было! Вот выписка от врача!»
Судья, строгая женщина, стукнула молотком.
Ключевым стал допрос Анны Борисовны. Она спокойно, четко, глядя прямо на Веру, подтвердила: «Пациент Кольцов был здоров. Было растяжение. Ни о какой онкологии речи не шло. Его мать, Вера Викторовна, действительно просила у меня... странную справку, но я отказала».
И потом — выписка из банка.
«Ответчик, — судья подняла глаза на Веру. — Поясните суду. Почему деньги, которые, по словам истца, предназначались для клиники "Шарите", в тот же день ушли на покупку коттеджа на имя гражданина Семёнова?»
Вера молчала. Ее адвокат вскочил, что-то закричал про «личные средства».
Но всё было уже понятно.
Суд удалился на решение. Эти полчаса были вечностью.
«Встать, суд идет!»
Судья читала. Бумажным, монотонным голосом.
«...изучив материалы дела... выслушав показания сторон... суд установил... факт введения истца Кольцовой М.А. в заблуждение... относительно состояния здоровья ее племянника... Сделку купли-продажи квартиры по адресу... признать недействительной».
Я выдохнула.
«...применить последствия недействительности сделки. Обязать...»
Судья объяснила, что всё вернется назад. Моя сделка с покупателями аннулируется. Их деньги (которые у Веры и Семёна) будут взысканы. Коттедж в «Зеленом Бору» будет арестован и продан в счет погашения этого долга.
«Также, — добавила судья, — суд усматривает в действиях Кольцовой В.В. и Семёнова А.П. признаки состава преступления, предусмотренного статьей 159 УК РФ. Направить материалы дела прокурору для решения вопроса о возбуждении уголовного дела».
Вера закричала. Не как человек. Как... животное.
Семён схватил ее за руку, пытаясь утащить.
Я встала. Михаил пожал мне руку. «Мы победили, Марина Андреевна».
Я кивнула. Я победила. Я вышла из зала суда. Вера, рыдая, кричала мне что-то в спину. Проклятия.
Я вышла на улицу. Шел первый чистый, холодный снег. Он ложился на мой старый плащ. Я выиграла. Но я чувствовала себя абсолютно опустошенной. Победа была горькой, как полынь. Я вернула стены. Но я навсегда потеряла сестру.
Финал. Чайник
(Музыкальный акцент: тихая, светлая, но грустная мелодия. Та же, что была в начале, но в мажоре.)
Прошло полгода.
Вернуть квартиру оказалось не так просто, как сказать. Потребовалось еще несколько месяцев. Приставы, опись имущества... Покупатели, та молодая пара, конечно, были в шоке. Но Михаил всё уладил. Коттедж Семёна продали, деньги им вернули. Я слышала, что Семён исчез сразу после суда. А Вере дали условный срок. С учетом того, что у нее несовершеннолетний ребенок.
Я вернулась в свою квартиру.
Ты знаешь, это странное чувство. Вот она, моя гавань. Мой сервант. Мои книги. Но всё было чужим. Я ходила по комнатам и не узнавала их. Пришлось делать легкий ремонт, чтобы выветрить... всё.
Я продолжала работать в библиотеке. Людмила Петровна встретила меня молчаливым кивком. Она всё знала.
Я заново училась жить. Одна. Я и раньше была одна, но тогда я знала, что у меня есть Вера и Пашка. Теперь я знала, что у меня нет никого.
Однажды вечером, в субботу, в дверь позвонили.
Я не ждала гостей. Я посмотрела в глазок.
На площадке стоял Пашка.
Он вырос за эти полгода. Повзрослел. Он стоял, опустив голову, в руках у него был какой-то пакет.
Я открыла дверь.
Мы молчали. Он не решался поднять глаза.
«Тёть Марин...» — начал он.
«Здравствуй, Паша».
«Я... — он поднял на меня глаза. В них больше не было ужаса, как тогда, в «Зеленом Бору». В них был стыд. — Я... принес тебе...»
Он протянул мне пакет. Там были мои книги. Те, что я давала ему читать, и которые остались у них. «Мастер и Маргарита», «Мартин Иден».
«Мама... — он запнулся. — Она... она сейчас не здесь. Она работает... далеко. Уборщицей. В санатории».
«Ясно», — сказала я.
«Тёть Марин... — он посмотрел мне прямо в глаза. — Прости... нас. Я... я не знал. Я правда думал, что у меня... ну... что-то серьезное сначала. А потом... я испугался».
Я смотрела на него. На этого мальчика, который оказался между двух огней. Между моей слепой любовью и ее слепой жадностью. Он был не виноват. Он тоже был жертвой.
Я всё еще не знала, смогу ли я когда-нибудь простить Веру. Наверное, нет. Предательство на святом — на ребенке — оно не прощается. Оно выжигается.
Но этот мальчик...
Я отступила от двери, пропуская его в прихожую.
«Заходи, Паша, — сказала я. — Снимай куртку. Я чайник поставлю».
Он робко вошел в квартиру, которую когда-то у меня отняли. Я пошла на кухню. Включила газ.
Я не знала, что будет дальше. Сможем ли мы общаться. Станет ли он снова мне родным. Но в тот момент, когда я доставала две чашки из серванта — те самые, из маминого сервиза, — я поняла, что моя тихая гавань выстояла. И что свет, он... он не в стенах. Он в том, что ты решаешь открыть дверь. Даже после самого страшного предательства.