Тридцать пять лет. Вы можете себе представить? Это тысяча двести семьдесят восемь… нет, больше. Это тринадцать тысяч сто сорок девять дней. Дней, когда я знала, во сколько он пьет кофе. Знала, как скрипит его кресло. Знала, по какой схеме переводить деньги в «серый» нал, чтобы заплатить водителям и… и купить ему новый «Ленд Крузер».
А он сказал это, пока застегивал запонки. Дорогие, я же их и выбирала. «Марин, я ухожу».
Не «прости». Не «давай поговорим». Просто факт. Как… «хлеб кончился».
Я смотрела на его чемодан у двери. Хороший чемодан, дорогой. Мы вместе покупали. Он не смотрел на меня. Он смотрел на часы. В шестьдесят лет мужчины начинают особенно ценить время. Особенно чужое.
Он думал, я заплачу. Упаду в ноги. Начну делить ложки. А я… я почувствовала, как в груди что-то замерзло. Как в лютый мороз на Урале, знаете, когда дышишь, а воздух колет легкие.
Он сказал, я «ни дня не работала». Что я «сидела дома». Он оставил мне дачу под Первоуральском и старенький «Рено». Сказал, будет «помогать» деньгами. Он был очень щедр. Он бросал мне обглоданную кость.
Он не знал, что я уже всё подсчитала. Все тринадцать тысяч дней. Все схемы. Все фуры. Все оффшоры, названия которых он даже не мог выговорить. Он думал, что забирает у меня жизнь. А он не знал, что «всё остальное» — это я.
Часть 1. Тридцать пятая зима
Всего неделю назад мы стояли в зале ресторана. «Горько!»
Тридцать пять лет. Коралловая свадьба.
Наш дом в элитном поселке под Екатеринбургом гудел. Дети — уже взрослые, конечно, — звонили по видеосвязи из Москвы и Берлина. Поздравляли. Говорили, что мы «эталон». Я улыбалась.
Виктор — Виктор Андреевич для всех, просто Витя для меня — стоял в центре зала. Высокий, седеющий, всё ещё крепкий для своих шестидесяти. Он держал бокал и говорил тост. О том, как мы начинали в девяностые. Как было тяжело. Как «он» построил эту империю — транспортную компанию, которая кормила пол-Урала. Я стояла рядом и кивала. «Мы», Витя. Мы.
Но вслух я этого не сказала. Я вообще мало говорила вслух последние годы. Я говорила цифрами. В своих синих тетрадках, которые я вела с девяносто восьмого года.
Виктор был лицом. Харизмой. Он умел «решать вопросы». Он умел пить коньяк с нужными людьми. А я… я была мозгом. Я сидела ночами, когда он «отдыхал» или был «на охоте», и сводила дебет с кредитом. Не тот, что для налоговой. А настоящий.
Я знала, сколько «левых» рейсов сделали наши фуры. Я знала, сколько солярки «списали». Я знала, как обналичить миллионы через фирмы-однодневки, которые я же и находила. Я была идеальной «серой» бухгалтерией. Тихо. Надежно. Без амбиций.
Я делала это не для себя. Я делала это «для семьи». Чтобы у сына была квартира в Москве. Чтобы дочь училась в Германии. Чтобы у Вити был его «статус».
Тогда, на банкете, он обнял меня. «Спасибо, родная. За всё». И поцеловал. А глаза… глаза уже были чужие. Холодные, как вода в Исети в ноябре.
Я почувствовала это. Женщины всегда чувствуют. Но я… я списала это на усталость. На кризис шестидесяти лет.
А через неделю он собирал чемодан.
«Марин, я ухожу».
Я села на пуфик в прихожей. Дом — четыреста квадратных метров тишины.
«Куда?» — спросила я. Голос был чужой, севший.
«К Кристине. Ты её не знаешь».
Кристина. Имя как хрустальный бокал. Легкое, звонкое. И пустое. Я потом узнала. Ей двадцать восемь. Она фитнес-тренер. У нее… всё впереди.
«Что ж…» — только и смогла сказать я.
«Давай по-хорошему», — он не присел. Он возвышался надо мной. «Ты ни дня не работала. Официально. Ты понимаешь».
Я кивнула. Я всё понимала. Я сама строила эту схему. Всю жизнь мы прятали активы. От рейдеров, от налоговой… как оказалось, и от меня.
«По документам, бизнес мой. Дом этот… он на фирме. Ты же знаешь».
Я знала.
«Дача в Первоуральске. Твой «Рено». И… ну, скажем, сто тысяч в месяц. Тебе хватит. Ты же экономная».
Сто тысяч. Он зарабатывал десятки миллионов в день. На моих схемах.
«Витя…» — я подняла на него глаза. — «А как же… тридцать пять лет?»
Он впервые посмотрел мне в лицо. С раздражением. С той брезгливостью, с какой смотрят на что-то старое, отслужившее свой срок. На треснувшую чашку.
«Марина, не начинай. Я тебе благодарен. Но я хочу пожить. По-настоящему. А ты… ну, ты всё. Ты — прошлое».
Он взял чемодан.
«Ключи оставь на тумбочке, когда съедешь. Кристина хочет… ну, сделать тут небольшой ремонт. Под себя».
Он открыл дверь. Холодный воздух с лестницы ударил по ногам.
«Витя!» — крикнула я ему в спину.
Он обернулся.
«Спасибо, что хоть не в день юбилея сказал».
Он усмехнулся. «Я не монстр, Марина».
Дверь захлопнулась.
Я сидела в прихожей, наверное, час. Может, два. В доме было оглушительно тихо. Эталон. Коралловая свадьба. Я смотрела на свои руки. Руки, которые пересчитали миллионы, которые теперь принадлежали двадцативосьмилетней Кристине.
И в этой тишине я впервые за тридцать пять лет не заплакала. Я разозлилась.
Часть 2. Голос из новой жизни
Первые дни были как в тумане. Я бродила по этому огромному дому, как привидение. Мебель, которую я выбирала. Картины, которые мы покупали. Всё это было чужим, холодным. «На фирме». На его фирме.
Я машинально заваривала ему кофе утром. Ставила две чашки. И только потом вспоминала.
Самое страшное — это не предательство. Самое страшное — это обесценивание. «Ни дня не работала». Эта фраза сверлила мой мозг. Я, которая не спала ночами перед налоговыми проверками. Я, которая придумывала, как легализовать покупку того самого дома, в котором он теперь собирается жить с другой.
Я позвонила юристу. Обычному, из консультации на улице Малышева. Бесплатная консультация для пенсионеров.
Молоденькая девочка в очках посмотрела бумаги. Те «белые» бумаги, которые я ей принесла.
«Марина Игоревна…» — она вздохнула. — «По закону… вам положена половина совместно нажитого. Но, как я вижу, у вашего мужа официально почти ничего нет. Зарплата — сорок тысяч рублей. Фирма… он там учредитель с долей в десять тысяч. Дом в аренде у этой же фирмы. Машины в лизинге. У вас… вот, «Рено» 2012 года. И дача».
Она посмотрела на меня с жалостью.
«Сто тысяч в месяц, которые он предлагает, — это очень… щедро. По суду вы, может, тысяч пятнадцать алиментов на себя отсудите. Как нетрудоспособная. Но это… потолок».
Я вышла на улицу. Шел мелкий уральский снег, смешанный с грязью. Екатеринбург давил своими серыми стенами. Я — бомж. В пятьдесят восемь лет, после тридцати пяти лет брака, я — бомж с дачей и стотысячной подачкой.
Я вернулась домой. Села на кухне. И тут зазвонил телефон. Неизвестный номер.
«Алло?»
«Здравствуйте, Марина Игоревна?» — голос был молодой, звонкий, с придыханием. С нотками капризного раздражения. — «Это Кристина».
У меня перехватило дыхание.
«Что вам нужно?»
«Марин Иг’ревна, я… мы тут с Виктором Андреевичем… ну, мы бы хотели уже начать ремонт. У меня дизайнер. А вы всё никак не съедете. Виктор Андреевич сказал, вы… ну… немного не в себе. Но нам надо въезжать. Вы не могли бы… побыстрее?»
Она говорила так, будто просила подвинуться в автобусе.
«Мы хотим…» — «Нам надо…»
«Кристина, — сказала я, и сама не узнала свой голос, он стал твердым, как лед. — Виктор Андреевич вам не сказал? Я передумала».
«В смысле?!» — взвизгнула она.
«В прямом. Я никуда не съезжаю. Это мой дом».
«Да как вы… Да он же… Да он вас в порошок сотрет! Он сказал, вы там никто!»
«Передайте Виктору Андреевичу, — я чеканила слова, — что если он хочет войны, он ее получит. И скажите ему…» — я сделала паузу, — «…чтобы проверил сейф номер три в своем офисе. Тот, что за картиной».
Я повесила трубку.
Руки тряслись. Но не от страха. От ярости.
«Никто?»
Я пошла в кабинет Виктора. Тот, что был в нашем доме. Мой кабинет. Здесь я работала. Его стол, его кресло. А в углу, за книжным шкафом, — мой старый, пыльный сейф. Не тот, о котором я сказала Кристине. Мой. Личный.
Я набрала код. Дата рождения дочери.
Внутри лежали они. Мои синие бухгалтерские тетради. Двенадцать штук. За каждый год «серой» работы. И старенькая флешка Kingston. Пыльная.
Я достала их. Положила на стол. Тридцать пять лет моей «нерассказанной» жизни. Все его активы. Все схемы. Все счета, о которых не знала даже его налоговая. Всё, что я «не работала».
Я открыла ноутбук. И вбила в поисковик: «Лучший адвокат по разделу имущества. Екатеринбург».
Часть 3. Зубы акулы
Интернет выдал несколько фамилий. Но одна повторялась в отзывах с особым трепетом. «Векслер. Борис Захарович». Отзывы были полярные: «Ободрал как липку» и «Спас, вытащил то, что казалось невозможным». Его называли «акулой», «хирургом» и «стервятником». То, что нужно.
У него был офис в центре, в одном из этих новых блестящих небоскребов. Я приехала туда на своем старом «Рено». Выглядела, наверное, жалко. Охрана долго не хотела меня пускать.
«Марина Игоревна? По какому вопросу?» — секретарь смотрела на меня свысока.
«По личному. Передайте, что я… от Виктора Андреевича Громова».
Я соврала. Но это сработало. Имя Громова в городе знали.
Векслер был невысоким, идеально одетым мужчиной лет пятидесяти. Лысеющий, с очень цепкими, умными глазами. Он не предложил мне кофе.
«Итак, Марина Игоревна. Вы от Громова. Чем обязан?»
«Я — жена Громова. Бывшая. Он меня выгнал».
Векслер откинулся на спинку кресла. Скука. «Бывшая жена Громова. Понятно. Раздел имущества. Марина Игоревна, вы знаете мои расценки? Моя консультация стоит…»
«Я знаю ваши расценки», — перебила я. — «И я знаю, что по «белым» документам у меня нет ничего».
«Тогда зачем вы здесь?» — он начал терять терпение.
Я открыла свою сумку. И положила на его стол из красного дерева одну из синих тетрадей. И флешку.
«Потому что у меня есть всё».
Он посмотрел на тетрадь. Потом на меня. «Что это? Мемуары?»
«Это его бизнес. Настоящий. Тот, который он прячет от налоговой. И от… всех. Я вела это тридцать пять лет».
Векслер замер. Он медленно открыл тетрадь. Его пальцы забегали по строчкам. «ООО «Вега», «Транс-Урал», «Наличка, Химмаш», «Откат, Таможня»…»
Он поднял на меня глаза. В них больше не было скуки. В них был азарт.
«А это?» — он кивнул на флешку.
«То же самое. Вся база данных. Счета, оффшоры на Кипре, недвижимость в Черногории, оформленная на его сестру. Всё, что он «заработал». Всё, что я «не работала».
Он встал, подошел к своему компьютеру. Молча вставил флешку. На экране открылись таблицы Excel. Сложные, многоуровневые.
«Кто это вел?» — тихо спросил он.
«Я».
Он смотрел на экран минут пять. Потом закрыл файлы, вытащил флешку и протянул ее мне.
«Уберите. Немедленно».
Я растерялась. «Что? Почему?»
«Марина Игоревна, — он сел напротив меня, пододвинулся близко. — Если то, что вы мне показали, — правда, то ваш муж — не просто богатый человек. Он… очень неосторожный человек. И вы — тоже».
«Я не понимаю».
«Это, — он постучал пальцем по тетради, — тянет не на развод. Это тянет на статью сто девяносто девятую УК. В особо крупном. И на сто семьдесят четвертую — легализация. И вам, как соучастнику, — тоже».
У меня похолодели руки. «То есть… вы мне не поможете?»
«Я этого не говорил». — Векслер улыбнулся. Впервые. Это была улыбка хирурга перед сложной операцией. «Я сказал, что это — не развод. Это — война. И если мы используем это, — он кивнул на тетради, — в открытую, то сядут все. Выиграет только государство. А мы же этого не хотим?»
«Я… я не хочу его сажать. Я хочу… справедливости».
«Справедливость, — хмыкнул он, — дорогое удовольствие. Мой гонорар — пять миллионов рублей. Авансом. Плюс пятнадцать процентов от всего, что мы… вернем».
Пять миллионов. У меня были эти деньги. Та самая «заначка», которую я делала годами, потихоньку «теряя» в отчетах небольшие суммы. Мой «черный день». И он настал.
«Я согласна», — сказала я.
«Хорошо. Тогда слушайте мой план. Мы не будем пугать его налоговой. Боже упаси. Это грязная бомба. Мы будем доказывать в суде, что вы не просто «сидели дома». Вы были неофициальным финансовым директором. Вы были де-факто партнером. И всё, что он нажил, — это ваша работа. А вот это, — он кивнул на тетради, — будет нашим… аргументом. Который мы покажем только судье. И вашему мужу. В закрытом режиме».
Он налил себе воды. «Он же не хочет, чтобы это попало… куда не следует?»
Я поняла. Это не шантаж. Это… переговоры. С позиции силы.
«Что мне делать?»
«Сейчас? Ничего. Возвращайтесь домой. Из дома не съезжайте. Пусть нервничает. Мой помощник подготовит иск. И… Марина Игоревна».
«Да?»
«Вы молодец. Большинство просто плачет. А вы… вы сохранили чеки».
Часть 4. Первые залпы
Я вернулась в свой «арендованный» дом. И впервые за много дней поела. Я сварила себе пельмени. Обычные, магазинные. И ела их прямо из кастрюли. Я была готова.
Через два дня Виктору пришла повестка. И копия иска.
Он позвонил через пять минут. Я видела, как высветился его номер — «Витя». Я смотрела на телефон, пока он не замолчал. Он позвонил снова. И снова.
Я не взяла трубку.
Через час пришло сообщение: «Ты что творишь? Ты с ума сошла? Какой раздел? Какой партнер?»
Я отправила сообщение Векслеру. Он ответил: «Идеально. Пусть кипит».
Вечером Виктор приехал сам. Он колотил в дверь. Я смотрела на него через камеру домофона. Он был красный, злой.
«Марина, открой! Я знаю, ты там! Хватит этого цирка!»
Я не открыла. Он постоял, пнул дверь и уехал.
Началась «холодная война».
Через Векслера он передал, что «передумал» насчет ста тысяч. Что я не получу «ни копейки». Что он аннулирует мои кредитные карты (которые тоже были привязаны к фирме).
Векслер усмехнулся. «Пусть. Мы подаем ходатайство об обеспечительных мерах. Арест счетов. До выяснения».
«Но у него же там… «белые» счета пустые!» — сказала я.
«Неважно. Нам важна процедура. Мы должны показать, что мы настроены серьезно. Мы будем бить по «белой» схеме, держа «серую» в рукаве».
И тут началось то, чего я боялась. Позвонила дочь из Берлина.
«Мама? Что происходит? Мне звонил отец. Он в ярости. Он сказал, ты наняла какого-то рейдера и хочешь отобрать у него… всё? Мама, что случилось?»
Я попыталась объяснить. «Аня, он ушел… к другой. Он оставил меня ни с чем».
«Мама, но… отобрать бизнес? Который он строил? Это… это же нечестно. Он сказал, ты требуешь семьдесят процентов!» (Векслер и правда запросил 70% в иске — «для торга», как он сказал).
«Анечка, этот бизнес… мы строили вместе».
«Мама, ты вела бухгалтерию на дому! А он… он рисковал! Это девяностые были! Мам, пожалуйста, давай миром. Он же отец…»
Я повесила трубку. Сын из Москвы даже не позвонил. Просто прислал смс: «Мам, не позорь семью. Договоритесь».
Они тоже… они тоже считали, что я «сидела дома». Они, ради которых я это всё и делала.
В этот вечер я чуть не сдалась. Я позвонила Векслеру.
«Борис Захарович… дети… они против меня».
«Ожидаемо», — спокойно ответил он. — «Он им напел. Они — его актив. Не обращайте внимания. Кстати, у меня новости. Пока мы тут с вами сантименты разводим, ваш бывший муж начал суетиться».
«В смысле?»
«Он выставил на срочную продажу два складских комплекса на Химмаше. И переписывает автопарк на свою сестру в Тюмень. Он начал выводить активы».
«Но… как? Мы же…»
«Он выводит «серое», Марина Игоревна. То, что, как он думает, мы не видим. Он думает, что вы просто… обиделись. Он не знает, что у нас есть».
«И что теперь?»
«А вот теперь, — голос Векслера стал жестким, — мы наносим первый удар. Завтра же подаем ходатайство об аресте всего имущества. И в качестве доказательства вашей осведомленности… приложим ксерокопию одной странички из вашей тетради. Той, где расписана схема покупки этих складов за «нал». В закрытом конверте. Только для судьи».
Я похолодела. «Он поймет».
«Он должен понять, — отрезал Векслер. — Что это не шутки. Что мы знаем всё. Завтра у него будет очень плохой день».
Часть 5. Переговоры в «Троекурове»
Плохой день у Виктора случился. Когда его юрист, такой же сытый и самодовольный Селиванов, увидел в суде ту самую ксерокопию, он изменился в лице. Судья (строгая женщина предпенсионного возраста, явно не симпатизировавшая богатым мужьям) удовлетворила ходатайство об аресте. Не всего, но самых лакомых кусков — тех самых складов и части автопарка.
Виктор затих на неделю.
А потом позвонил Векслеру. И попросил о встрече. «Без протокола».
Векслер настаивал, чтобы я не ходила. «Он будет давить. Манипулировать. Это их стиль».
«Я должна, — сказала я. — Я должна посмотреть ему в глаза».
Мы договорились встретиться в «Троекурове». Дорогой ресторан, «охотничий» стиль. Место, где Виктор «решал вопросы».
Я приехала первая. На такси. Я надела свое лучшее платье — то, что покупала на юбилей. Я сделала укладку. Я не должна была выглядеть как жертва.
Он вошел. Постаревший, злой. Сел напротив. Официанта отослал жестом.
«Ну, — сказал он, не здороваясь. — Довольна? Ты парализовала мне работу. Сделки горят».
«Не больше, чем ты парализовал мою жизнь, Витя».
«Прекрати. — Он стукнул пальцами по столу. — Ты хоть понимаешь, что ты сделала? Ты показала судье это! Ты… ты дура? Нас же обоих посадить могут!»
«Нас? — я усмехнулась. — Витя, в тюрьму сажают владельцев. А я, ты же помнишь, «ни дня не работала». Я просто… записывала».
Он побагровел. Он понял, что я больше не та Марина.
«Ладно. Хватит. Что ты хочешь?»
«Справедливости».
«Твой Векслер требует семьдесят процентов! Это грабеж! Я на это не пойду».
«А на что ты пойдешь, Витя? На то, чтобы эти тетрадки пошли гулять по кабинетам?»
Он помолчал. Смотрел на меня долго, изучающе. Пытался найти ту, прежнюю, которую можно было сломать.
«Марина… вспомни, как мы начинали. Уралмаш. Общага. У нас не было ничего. Я… я же всё для вас. Для тебя, для детей. Ну, оступился. Бес попутал. Эта… Кристина… она…»
«Не надо, Витя. Не унижайся. И меня не унижай».
«Хорошо. — Он резко стал деловым. — Я всё понял. Ты хочешь денег. Я дам тебе этот чертов дом. Официально. И… тридцать миллионов. Сразу. И давай закончим. Ты отзываешь иск, отдаешь мне… архив».
Тридцать миллионов. Год назад я бы сочла это состоянием. Сейчас я знала, что это — стоимость трех его фур.
«Нет, Витя».
«Пятьдесят!» — рявкнул он.
«Нет».
«Сто?! Марина, это мое последнее предложение! Сто миллионов! И ты уходишь с миром. Иначе…»
«Иначе что?»
Он наклонился через стол. Его глаза были ледяными. «Иначе я тебя уничтожу. Я найду способ. Ты думаешь, твой Векслер — бог? У меня есть люди, которые решат эту проблему. Ты же знаешь. У тебя «случайно» откажут тормоза у твоего «Рено». Или твой архив «случайно» сгорит вместе с квартирой, где ты его прячешь. Ты останешься на улице, старая дура. Ты меня поняла?»
Я смотрела на него. На человека, с которым прожила тридцать пять лет. Которому рожала детей. Которого прикрывала.
Я встала.
«Я тебя поняла, Виктор Андреевич. А теперь ты пойми меня. Если со мной, с Векслером или с моим архивом что-то случится… полная копия этого архива лежит в банковской ячейке в Германии. У моей дочери. С инструкцией: вскрыть в случае моей… «случайной» смерти. И передать не в полицию. А твоим конкурентам. И в налоговую службу ФРГ — они очень интересуются отмыванием денег».
Я соврала. Дочь ничего не знала. Но выглядело убедительно.
Виктор побледнел. Так бледнеют только на Урале в минус тридцать.
Я положила на стол салфетку. «Счет оплатишь. Ты же у нас «работаешь».
Я вышла из ресторана. Ноги меня не держали. Я села в такси и только тогда позволила себе заплакать. Не от обиды. От страха. Я только что поставила на кон всё.
Часть 6. Осада
После встречи в ресторане война перешла в затяжную фазу. Виктор понял, что нахрапом меня не взять. Он сменил тактику.
Началась осада.
Он подключил «тяжелую артиллерию» — детей. Они звонили теперь каждый день.
«Мама, отец сказал, ты ему угрожаешь! Что ты втянула Аню в какие-то махинации с Германией! Ты сошла с ума? Ты хочешь, чтобы у Ани были проблемы с законом?» — кричал сын.
Аня плакала. «Мам, зачем ты это сказала? Он мне звонил, он угрожал… Он сказал, что если я немедленно не удалю то, что ты мне дала, он… он лишит меня всего. Мама, у меня ипотека!»
«Аня, у тебя ничего нет. Успокойся. Это был блеф», — пыталась я ее успокоить.
«Блеф?! Ты играешь нашими жизнями! Мама, прекрати! Возьми эти сто миллионов и успокойся! Ты всё разрушишь!»
Это было больно. Слышать это от них. Они не понимали. Они жили в мире, который я для них построила на «сером» нале, и теперь осуждали меня за то, что я пытаюсь забрать свое.
Виктор давил и с другой стороны. Его юрист Селиванов заваливал суд встречными исками. О том, что я «незаконно проживаю» в доме. О том, что я «украла» у фирмы тот самый «Рено». О том, что я «неадекватна» и требую опеки (этот иск судья завернула сразу, но нервов он мне попортил).
А потом в наш поселок приехала она. Кристина.
Виктор снял ей дом. На соседней улице.
Я видела ее. Она гуляла мимо моих окон. Молодая, загорелая после Дубая, в белом спортивном костюме. Она демонстративно держала под руку Виктора. Она смеялась так громко, чтобы я слышала. Она выкладывала в соцсети фотографии: вот она в его машине, вот она в ресторане, где мы отмечали юбилей.
Это был психологический террор.
Он хотел, чтобы я сломалась. Чтобы почувствовала себя старой, ненужной, брошенной всеми.
И у него почти получилось.
Я перестала выходить из дома. Я сидела в его кабинете, обложившись своими тетрадями. Я перепроверяла цифры. Я искала то, что Векслер называл «серебряной пулей».
И я ее нашла.
Я вспомнила 2014 год. Кризис. Когда все рушилось. Виктор тогда запил. Он был готов всё бросить, объявить о банкротстве.
А я… я не дала. Я нашла схему. Сложную, рискованную. Через Кипр. Я спасла бизнес. Я не просто «вела бухгалтерию» — я приняла стратегическое решение, которое спасло всё. И у меня были доказательства. Переписка по электронной почте, где он писал: «Марина, делай что хочешь, иначе нам конец». И мои ответы с четким планом.
Я позвонила Векслеру. «Борис Захарович. Кажется, у меня есть то, что доказывает мое управление бизнесом, а не просто учет».
«Везите», — коротко сказал он.
Пока я собиралась, я увидела в окно, что у ворот остановилась машина. Не Виктора. Чужая. Из нее вышли двое крепких мужчин в штатском. И направились к моей двери.
Я замерла. Угрозы Виктора. «Откажут тормоза». «Случайно сгорит».
Раздался звонок в дверь. Властный, требовательный.
Я схватила флешку со стола, сунула ее в карман халата.
Они начали стучать. «Марина Игоревна! Откройте! Мы знаем, что вы дома!»
Мое сердце ушло в пятки. Это не полиция. Это… его люди. Он решил забрать архив силой.
Я бросилась в ванную и заперлась.
Часть 7. За закрытыми дверями
Я сидела на полу ванной, вжимаясь в стену. Стук в дверь стал громче. Они уже не стучали — они колотили. «Откройте, или мы вскроем!»
Я судорожно набирала Векслера. «Борис Захарович… они ломятся… люди Виктора…»
«Адрес!» — рявкнул он. Я продиктовала. «Я вызываю полицию и охрану. Сидите тихо. Ничего им не отдавайте!»
Я слышала, как в замке в прихожей ковыряются отмычкой. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно снаружи. Флешка в кармане халата жгла кожу.
«Марина Игоревна!» — их голоса были уже в доме. — «Нам нужно только забрать документы. Не усложняйте».
Они начали дергать ручку ванной. «Открывай!»
И тут я услышала сирену. Громкую, пронзительную. А следом — крики в прихожей. Видимо, приехала полиция, вызванная Векслером. Или его ЧОП.
Всё стихло.
Я вышла из ванной только через час, когда мне позвонил Вексле
р и сказал, что «всё чисто». Этих двоих задержали. Они бормотали что-то про «взыскание долга». Виктор, конечно, был ни при чем.
Но это была его последняя ошибка.
«Он перешел черту», — сказал Векслер, когда я приехала к нему в офис, бледная, но злая. — «Он попытался силой изъять доказательства по делу. Судья будет в восторге. У нас есть рапорт полиции. Теперь мы можем требовать немедленного рассмотрения».
Он взял у меня флешку с перепиской 2014 года. «А это… — он посмотрел файлы. — Это не просто партнерство. Это… контрольный пакет».
Заседание назначили через три дня.
Виктор пришел в суд. С Селивановым. И с Кристиной. Она села в первый ряд. В ярко-красном платье. Как на премьеру. Она улыбалась мне.
Виктор выглядел плохо. Серый.
Селиванов начал свою песнь: «Ваша честь, моя доверительница… то есть, простите, ответчица… Марина Игоревна… она находится в нестабильном эмоциональном состоянии… Она пытается очернить уважаемого бизнесмена… Она никогда не работала…»
Он говорил про «женскую месть», про «иждивенчество».
Судья его прервала. «Господин Селиванов, ближе к делу. У меня еще три слушания».
Тогда встал Векслер.
«Ваша честь. Мы утверждаем, что моя доверительница была не просто женой. Она была мозгом компании «Транс-Урал». И мы готовы это доказать».
Он начал задавать вопросы Виктору.
«Виктор Андреевич, скажите, пожалуйста, какой код ОКВЭД у вашей кипрской компании «VIGRO»?»
«Ээ…» — Виктор посмотрел на Селиванова. — «Это… коммерческая тайна».
«Хорошо. Тогда скажите, какова была схема легализации средств при покупке складского комплекса на Химмаше в 2019 году?»
«Протестую! — взвился Селиванов. — Это не имеет отношения к делу!»
«Имеет, — спокойно сказал Векслер. — Потому что эту схему разработала моя доверительница. А Виктор Андреевич даже не сможет ее воспроизвести».
Виктор молчал. Кристина перестала улыбаться.
«Ваша честь, — Векслер повернулся к судье. — У нас есть материалы, которые мы бы хотели представить. Но их содержание… скажем так, представляет собой коммерческую и, возможно, налоговую тайну. Мы просим, в соответствии со статьей 10 ГПК, провести закрытое судебное заседание. Только для сторон и суда».
Селиванов вскочил. «Мы против! Истец блефует!»
Судья посмотрела на Векслера. Потом на Виктора. «Ходатайство удовлетворить. Прошу всех, кроме сторон и их представителей, покинуть зал».
Кристина посмотрела на Виктора. «Витя?»
«Выйди», — прошипел он.
Зал опустел. Судебный пристав закрыл тяжелую дубовую дверь.
Часть 8. Всё остальное
Векслер положил на стол судьи ноутбук.
«Ваша честь. Начнем с 2014 года».
Он открыл ту самую переписку. Письма Виктора: «Марина, всё пропало, банкротство». И ее ответы: «Витя, успокойся. Схема такая. Покупаем «мусорную» фирму. Переводим активы. Объявляем банкротство «пустышки». Деньги выводим через Кипр вот так…»
Виктор сидел, вцепившись в ручки кресла. Селиванов читал и медленно бледнел.
«А вот, — Векслер открыл следующую папку, — легендарные синие тетради. В оцифрованном виде. Вся «серая» касса за последние двенадцать лет. Движение по счетам, которые не видит ФНС. Названия оффшоров. Имена «нужных» людей в погонах, которым платились «премии».
Судья смотрела на экран. Ее лицо не выражало ничего. Но костяшки пальцев побелели.
«И вишенка на торте, — Векслер включил аудиофайл. Это была запись. Я включала диктофон во время особо сложных переговоров, чтобы потом не забыть цифры. Это был разговор Виктора с… одним очень высокопоставленным чиновником. О взятке. Об «откате» за тендер. Голос Виктора был узнаваем.
Селиванов закрыл лицо руками.
Векслер выключил запись. В зале повисла тишина.
«Ваша честь, — голос Векслера звучал мягко, почти сочувственно. — Как вы видите, моя доверительница была не просто партнером. Она была… хранителем. Она вела всю документацию. Она спасала бизнес. Она была этим бизнесом. А Виктор Андреевич… был лицом».
Он посмотрел на Виктора. «Мы могли бы передать эти материалы в Следственный Комитет. И в ФНС. И… конкурентам Виктора Андреевича. Но мы не хотим крови. Мы хотим справедливости».
Судья посмотрела на Виктора. Холодно.
«Виктор Андреевич. Ваш юрист. У вас есть что сказать по существу представленных… доказательств?»
Виктор молчал.
«Хорошо, — Векслер взял слово. — Наше предложение. Мировое соглашение. Прямо сейчас. Мы требуем не семьдесят процентов. Мы требуем… всё. Всю компанию «Транс-Урал». Со всеми активами, «белыми» и «серыми». Потому что всё это вела и контролировала Марина Игоревна».
«Это… это грабеж!» — прохрипел Виктор.
«Нет, — сказал Векслер. — Это выбор. Либо вы отдаете бизнес тому, кто его реально создал… Либо эти материалы, — он похлопал по ноутбуку, — ложатся на стол прокурора. И тогда вы теряете не только бизнес. Вы теряете лет десять… свободы. А государство с удовольствием заберет всё. По конфискации».
Судья кивнула. «Я даю вам десять минут. На принятие решения. Если мирового соглашения не будет, я приобщу эти материалы к делу. Со всеми вытекающими».
Она вышла.
Селиванов бросился к Виктору. «Витя, подписывай. Они нас уничтожили. Они… она… она всё записала. Подписывай, или мы сядем. Ты сядешь!»
Виктор смотрел на меня. В его глазах была ненависть. И… страх. Он впервые в жизни меня боялся.
«Ты…» — прохрипел он.
«Подписывай, Витя», — сказала я.
Он взял ручку. Рука его тряслась. Он подписал мировое соглашение, которое Векслер предусмотрительно приготовил.
Когда судья вернулась и утвердила его, Виктор встал. Он не посмотрел на меня. Он пошел к выходу как старик.
Кристина ждала его в коридоре. Она бросилась к нему. «Витя? Ну что? Мы победили?»
Он посмотрел на нее пустыми глазами. «Всё. Она забрала всё».
Он оттолкнул ее руку и пошел прочь по коридору. Она смотрела ему вслед, потом на меня, выходящую из зала. В ее глазах было непонимание, а потом — животная ярость. Она поняла, что ее «спонсор» — банкрот. Она развернулась и, цокая каблуками, побежала в другую сторону. Видимо, искать нового.
Я осталась одна в пустом коридоре. Я… победила.
Финал
Шесть месяцев спустя.
Я сижу в том же кабинете, где мы отмечали юбилей. Только это не ресторан. Это офис «Транс-Урала». Мой офис.
Было тяжело. Первые месяцы были адом. «Легализация» бизнеса, который тридцать лет жил «в тени», — это… как операция на открытом сердце без наркоза. Мне пришлось заплатить чудовищные штрафы. Мне пришлось уволить половину «мертвых душ». Мне пришлось научиться работать «в белую».
Виктор исчез. Говорят, живет у сестры в Тюмени. Он остался с тем, что у него было официально. С сорока тысячами рублей зарплаты.
Дети… С детьми было сложнее. Сын долго не мог меня простить. А дочь… дочь приехала из Германии. Она вошла в этот кабинет, посмотрела на меня, сидящую за этим столом, и сказала: «Мама. Я ничего не понимала. Прости меня. Ты… ты такая сильная».
Сейчас она помогает мне. С юридическими вопросами. Мы учимся заново. Обе.
Я смотрю в окно. Екатеринбург живет своей жизнью. Холодный, суровый, честный город. Он не прощает слабости.
Я не чувствую мести. Я чувствую… усталость. И огромное, тихое уважение. К себе.
Виктор ушел к молодой. Он думал, что забирает жизнь, молодость, деньги, статус. Он думал, что оставляет мне… обломки. Пустоту.
Но он забыл. Он забыл, кто был архитектором этой жизни. Кто тридцать пять лет чертил схемы и возводил фундамент.
Он забрал фасад. Картинку.
А я… я забрала всё остальное. Я забрала свой труд. Свой ум. Свое достоинство. Я забрала дело. Я забрала себя.