Знаете, есть такой звук... звук, когда земля уходит из-под ног. У меня он случился не в переносном смысле. В прямом. Я стояла на крыльце, в старом мамином халате, с чашкой остывшего цикория, а трое хмурых мужиков в оранжевых жилетках... они пилили мой сад. Вернее, то, что еще вчера было моим садом. Они вгрызались в землю буром, ставили столбы. Новые столбы. На три метра глубже в мой участок. А Тамара... соседка... стояла у себя на веранде, в шелковом, прости господи, пеньюаре, и наблюдала. Не за ними. За мной. И улыбалась.
В руке у меня дрожал бесполезный лист бумаги — решение суда. Районного суда. В котором русским по белому было написано, что я, Нина Андреевна Крылова, ...проиграла. Что те три метра, где рос мамин шиповник и отцовские пионы... мне не принадлежат. Что подпись моего отца, который умер десять лет назад, на «Акте согласования границ» от 2018 года... подлинная.
А я смотрела, как первый столб с глухим стуком входит в землю, прямо туда, где был корень самого старого пиона. И я поняла. Закон — это одно. А правда — совсем, совсем другое. И в тот момент я не знала, что хуже: потерять землю или потерять веру.
ЧАСТЬ 1: Вкус пепла
Тяжело дышать, когда у тебя на глазах воруют твою память. Мужики работали быстро, слаженно. Чувствовалось — не первый раз по живому режут. Я зашла в дом, закрыла дверь. Но звук... этот мерзкий, вколачивающий звук... он проникал сквозь старые рамы.
Я села на кухне. На столе — папки. Вот она, вся моя борьба. Полгода жизни, превращенные в макулатуру.
Все началось с невинного: «Нина, а давай межевание по-новому сделаем, по-современному, а то у нас тут бардак». Это Тамара сказала, полгода назад, через забор. Тамара... Мы с ней тридцать лет соседки. Не подруги, нет. Мы слишком разные. Я — «библиотекарша», как она меня за глаза звала. Книжная пыль. А она — «огонь-баба». Вдова какого-то районного чиновника, с хваткой бульдога и связями, о которых она не забывала упоминать.
Я по наивности согласилась. «Конечно, Тамарочка, давай». А потом мне пришла повестка в суд.
Я до сих пор помню этот зал. Душный. И судья, молодая женщина с мертвыми глазами, которая листала дело так, будто читала состав освежителя воздуха. Тамара притащила «своего» кадастрового инженера. Скользкий парень, который клялся, что «в архивах» нашлись документы, по которым мой отец — мой папа! — еще в 2018 году «согласовал» перенос границы. И вот она, бумага. Акт. И подпись.
«Это не его подпись!» — кричала я. Мой адвокат, государственный, бесплатный, только вздыхал.
«Ваша честь, — лепетал он, — мы просим экспертизу...»
«Почему не просили раньше? — скучающе спросила судья. — Истец представил документы. У ответчика есть доказательства обратного? Нет? В иске отказать... то есть, иск Тамары Ивановны... удовлетворить».
И вот... стук. Стук. Стук.
Я посмотрела на телефон. Звонил сын, Пашка. Он живет в городе, у него ипотека, двое детей, вечная гонка. Я сбросила. Что я ему скажу? Что я, старая дура, позволила вырвать кусок нашей жизни? Что я бессильна?
Я подошла к окну. Рабочие заканчивали. Тамара ушла в дом. На свеже захваченной земле, прямо на моих растоптанных цветах, сиротливо валялся садовый гном. Тамара их обожала. Она и раньше их ставила, но теперь... теперь этот гном выглядел как насмешка. Как маленький, уродливый солдатик, захвативший плацдарм.
Я взяла папки. Все эти выписки из Росреестра, мои старые планы БТИ, свидетельство о наследстве... Все, что казалось мне незыблемым, как скала. А оказалось — бумажный пепел.
Я пошла в комнату отца. На стене висела его старая планшетка, он когда-то работал в проектном институте. Любил точность. «Точность, Нинок, — говорил он, — вежливость королей и спасение инженеров».
Папа... Ты же не мог. Ты же не подписывал.
Я достала его старые письма. Открытки, которые он мне слал. Я смотрела на его почерк. Крупный, уверенный, с характерным росчерком в букве «Д». А потом достала ксерокопию из суда. Ту, поддельную. Мелкая, дрожащая, трусливая подпись.
«Экспертизу...» — прошептала я. Судья была права. Почему я не просила раньше? Потому что верила. Верила, что суд разберется. Что правда... она же вот, очевидна.
Оказалось, нет.
Ночью я не спала. Я слышала, как за новым забором... тихо. Слишком тихо. Раньше там шелестел шиповник. Теперь там была мертвая, отчужденная земля. И я поняла, что Пашка был прав, когда говорил: «Мам, это уже не те дачи. Это война».
Только я на эту войну не явилась. Я проиграла ее, сидя на кухне.
Я встала. Подошла к зеркалу. На меня смотрела пожилая, растерянная женщина с красными глазами. «Нет, — сказала я своему отражению. — Я не сдамся». Я не знала, что я буду делать. Но я знала, чего я не буду: я не буду плакать. По крайней мере, не сейчас.
Я позвонила Пашке. «Паш, — сказала я твердо, — мне нужны деньги. И мне нужен... лучший. Лучший, кого ты сможешь найти. Не юрист. Землемер».
ЧАСТЬ 2: Последняя надежда
Павел встретил меня у метро «Профсоюзная». В этом районе всегда пахло пылью и старыми научными институтами. Мы шли в какое-то «НПО Гео-Проект», которое Пашка нашел через десятые руки. «Мам, он... странный, — предупредил сын по дороге. — Говорят, дотошный до жути. И берет дорого. И не факт, что возьмется».
«Дотошный» — это было то, что нужно.
Офис оказался тремя комнатами в разваливающемся здании НИИ. Нас встретил мужчина лет сорока пяти, в свитере крупной вязки и с трехдневной щетиной. Он не был похож на «решалу». Он был похож на уставшего геолога. Виктор. Он даже не предложил нам сесть.
Я выложила на его стол свою папку. Судебное решение. План БТИ. Копию «акта».
Он долго молчал. Листал. Не смотрел на меня. Он смотрел сквозь бумаги.
«Нина Андреевна, — сказал он наконец, поднимая на меня тяжелые, бесцветные глаза. — Вы суд проиграли. Решение вступило в силу. Что вы от меня хотите?»
«Правду», — сказала я.
Он усмехнулся. «Правда — это понятие философское. Я оперирую координатами. И по координатам, которые утвердил суд...»
«...мои пионы теперь растут на чужой земле», — закончила я.
Пашка заерзал: «Виктор... Мы понимаем. Нам сказали, вы можете... копнуть. По-настоящему. В архив. Что-то же не сходится!»
Виктор откинулся на стуле. «Не сходится — это 90 процентов земельных дел в этой стране. Особенно в старых СНТ. Там такой... 'культурный слой' наслоился, что черт ногу сломит. Приватизация 90-х накладывается на захваты 2000-х, а сверху — 'дачная амнистия'. Копать...» Он вздохнул. «Копать можно долго. И дорого. А главное, — он ткнул пальцем в решение суда, — вот это уже 'истина'. Вы апелляцию подавали?»
«Пропустили сроки...» — тихо сказал Паша.
«Ясно». Виктор закрыл папку. «Значит, в суде вам ловить нечего. Я могу, конечно, сделать 'заключение специалиста'. Поднять архивы. Посмотреть старые планы. Но... это просто бумажка. В туалет с ней сходить. Юридической силы против решения суда она иметь не будет».
«И что же, всё?» — голос у меня сел.
Виктор посмотрел на меня долго. На мои руки, сжимающие сумку. На седину. «Почему она это сделала?» — спросил он вдруг.
«Тамара? Соседка? — я растерялась. — Завидовала. Всегда. Что у меня дом отцовский, а у нее — новодел. Что у меня... не знаю. Что я книги читаю».
«Нет. Зачем ей эти три метра? Под баню? Под парковку?»
«Под гномов», — вырвалось у меня.
Он кивнул, будто ответ его удовлетворил. «Ладно. Я посмотрю. Но, Нина Андреевна, — он снова стал жестким, — никаких гарантий. Я — геодезист. Я не волшебник. И не киллер. Я ищу факты. Если факты будут против вас, я вам так и скажу».
Мы вышли на улицу. Пашка был мрачнее тучи. «Мам, он же просто деньги тянет».
«Нет, Паша, — сказала я. — Он первый, кто посмотрел на подпись».
Виктор позвонил через неделю. «Нужно ехать на место. Со всем оборудованием. И мне нужен доступ к архиву вашего СНТ. Книги председателя. Все, что есть. Иначе — никак».
Это был новый квест. Председатель нашего СНТ, Петр Михалыч, был человеком Тамары. Он получал от нее «взносы» на «благоустройство» и закрывал глаза на ее стройки. Когда я пришла к нему в правление, он встретил меня холодно.
«Ниночка Андреевна, ну что вы как маленькая? Суд же был. Чего вы воду мутите? Тамара Ивановна — уважаемый человек, взносы платит...»
«Петр Михалыч, мне нужен архив. Планы 80-х, 90-х годов».
«Ой, да где ж я их возьму! Все сгорело в 2005-м, когда правление горело. Или в 2010-м... в общем, нету ничего».
Я смотрела на него. На его сытое лицо. «То есть, если завтра Тамара решит, что ваш дом стоит на ее земле, вы тоже скажете, что архивов нет?»
Он побагровел. «Вы мне не угрожайте!»
Я ушла ни с чем. Вечером позвонила Виктору. «Он не дает».
«Я так и думал, — ответил он спокойно. — Хорошо. Пойдем другим путем. Через районный архив. Это дольше. Грязнее. И дороже».
А через два дня Тамара начала стройку. На моей бывшей земле. Она привезла три КАМАЗа щебня и начала отсыпать площадку. Прямо по тому, что осталось от цветов. Рабочие сновали, смеялись.
Я стояла у окна. Я заплатила Виктору все, что у меня было. Все, что занял Пашка. И теперь я смотрела, как мою землю хоронят под слоем серого, мертвого камня.
«Виктор, — сказала я в трубку, не в силах отвести взгляд. — Она... она строит. Она заливает там все бетоном».
«Пусть, — голос Виктора был ледяным. — Пусть строит. Чем выше, тем больнее падать. Я кое-что нашел, Нина Андреевна. Ошибку. Но... не ту, что вы думаете. Ошибку девяносто третьего года».
ЧАСТЬ 3: Ошибка девяносто третьего
Виктор назначил встречу у себя в каморке. На его столе были разложены карты, пожелтевшие, как осенние листья. Это были не современные распечатки из Росреестра. Это была... история.
«Вот, смотрите, — он ткнул карандашом в большую, ветхую карту. — Это план вашего СНТ от 1985 года. Первичная нарезка. Вот ваша улица. Вот ваш участок, номер 45. Вот Тамары, 46. Все ровно. Заборы, как я померил на месте, стоят почти по плану 85-го года. Так люди и жили, по 'фактическому пользованию'».
«Так... а в чем проблема?» — я не понимала.
«А вот, — он развернул другой лист, уже не такой старый, но тоже потрепанный. — Это 1993 год. Первая приватизация. 'Постановление о передаче в собственность'. И вот тут, — он постучал по листу, — какой-то пьяный 'землемер' из районной администрации 'сажает' всю вашу улицу на кадастр. И... ошибается».
«Ошибается?»
«Он сдвигает всю вашу линию участков. Всю! Начиная с первого и заканчивая двадцатым. Он 'сдвигает' вас всех на три с половиной метра на юг. На бумаге. Понимаете? По документам 93-го года, вы, Нина Андреевна, 'сидите' на земле общего пользования. И Тамара сидит. И Петр Михалыч, председатель ваш. Вся улица. Тридцать лет вы все — 'захватчики'».
У меня потемнело в глазах. «То есть... и у меня отнимут?»
«Нет. Успокойтесь. Это... 'кадастровая ошибка'. Они висят тысячами. Пока все молчат, все хорошо. Это 'статус-кво'. Все живут по старым заборам, а на бумаге — бардак. Но...»
Виктор взял третий лист. Распечатку из дела Тамары. Ее «Акт согласования». Тот, с поддельной подписью.
«Ваша соседка — умная. И жадная. Она знала про эту ошибку 93-го года. Или ей подсказали. Когда она делала свой 'подлог', она не просто 'отрезала' у вас три метра. Она... она 'опиралась' на эту ошибку. Она взяла план 93-го, 'подвинула' свою границу к вам, используя старую ошибку как 'базу', и 'нарисовала' новую границу. А потом подделала подпись вашего отца, будто он с этой новой границей согласен».
Я пыталась уследить за мыслью. «То есть, она... использовала старый обман, чтобы совершить новый?»
«Именно! И в суде...» Виктор усмехнулся. «В суде она показала: вот, мол, план 93-го. Вот по нему мой участок 'сдвинут'. А вот акт, покойный Крылов был согласен 'подвинуться' по-соседски. Судья посмотрела: ага, ошибка старая, дело мутное, вот акт... Решено».
«И что это нам дает?» — я была в отчаянии. «Это же значит, что у нас... вообще нет шансов? Если вся улица 'неправильная'».
«Это дает нам... всё».
Виктор встал и подошел к окну. «Нина Андреевна. Вы готовы... к войне? Не к суду. К войне».
«Я не понимаю...»
«Мы не можем пойти в суд и сказать: 'Судья, вы отмените решение, потому что Тамара использовала ошибку 93-го'. Судья скажет: 'А вы докажите, что это ошибка'. И мы... 'подвесим' всю улицу. Начнется 'исправление кадастровой ошибки'. Это займет...» — он прищурился, — «...пять лет. И миллион рублей. И все соседи вас проклянут».
«Так что же?..»
«А мы не будем 'исправлять' ошибку. Мы... посмотрим, к чему эта ошибка приводит. Конкретно для Тамары Ивановны».
Он снова сел. Взял чистый лист. «Я поднял еще кое-что. В 2005-м Тамара ваша перестраивала дом. Серьезно. Вводила в эксплуатацию. Получала 'Свидетельство о собственности' на 'объект капитального строительства'».
«Ну да, — вспомнила я. — Она тогда хвасталась 'дворцом' на триста квадратов».
«Дворцом... — протянул Виктор. — Она строила этот 'дворец', опираясь на 'ошибочную' границу 93-го года. Отступила от нее, как положено по СНиПам, три метра... и построила свою веранду. А теперь, Нина Андреевна...»
Он нарисовал две линии.
«Вот ее 'ошибочная' граница. А вот...» — он провел вторую линию, жирную, красную. — «...ее реальная граница. Та, что по плану 85-го года. Та, что до ошибки».
Я смотрела на эти две линии. Расстояние между ними было... как раз эти три с половиной метра.
«Вы видите? — спросил Виктор тихо. — Ее веранда... ее 'дворец'... он построен не в трех метрах от границы. Он построен прямо на ней. И даже... залезает на полтора метра. На вашу землю. Если считать по-старому».
Я молчала, переваривая.
«Но это не главное, — Виктор улыбался уже в открытую, и улыбка эта была жуткой. — Главное — что проходит по этой границе. По 'старой', правильной границе».
Он достал еще один план. Синий. С печатями. «Архив 'Мособлгаза'. 1987 год. Я же говорил, что я дотошный».
Он ткнул пальцем.
«Прямо здесь. По границе ваших участков... идет труба. Газопровод низкого давления. Охранная зона — два метра в каждую сторону».
Он поднял на меня глаза.
«Нина Андреевн... Ваша соседка построила капитальную веранду... прямо на газовой трубе. Она... она 'узаконила' ее, используя 'ошибку 93-го'. Но если мы... 'вспомним' про план 85-го...»
«...ее дом...» — прошептала я.
«...подлежит сносу. По крайней мере, его лучшая часть. Немедленно. Потому что это — угроза безопасности. Это не просто 'подвинь забор'. Это — бульдозер».
Я смотрела на Виктора. На уставшего геолога. Он не был гелогом. Он был сапером. И он только что нашел... не просто мину. Он нашел 'грязную бомбу'. И протягивал детонатор мне.
«Что... что мы будем делать?» — спросила я, и свой голос едва узнала.
«Поговорим, — сказал Виктор. — Пойдем и просто... поговорим с Тамарой Ивановной. По-соседски».
ЧАСТЬ 4: Разговор по-соседски
Мы шли к Тамаре молча. Виктор нес свой потертый портфель. Я — тяжесть в желудке. Было ощущение, что я иду не к соседке, а... на сделку. Нечестную. Неправильную.
Тамара строила. Щебень уже разровняли, рабочие вязали арматуру. Она собиралась заливать бетоном всё. Мои пионы, мой шиповник, мою память.
Она увидела нас из окна. Вышла на крыльцо своего «дворца». На ту самую веранду. Вся в белом. Королева.
«Нина? — она картинно удивилась. — А ты с кем? Опять землемеры? Дорогуша, суд закончился. Ты проиграла. Уходи, а то я полицию вызову. За 'проникновение'».
«Мы не на ваш участок, Тамара Ивановна, — сказал Виктор, останавливаясь у самой калитки. — Мы на 'землю общего пользования'. Мы поговорить. На пять минут».
«Мне с вами говорить не о чем!»
«А нам с вами — есть, — голос Виктора был ровным, как лазерный уровень. — Разговор пойдет о газопроводе низкого давления. И охранной зоне».
Улыбка с лица Тамары не сползла. Она... застыла. Превратилась в маску.
«Я вас не понимаю».
«Тогда я объясню», — сказал Виктор. Он открыл портфель и достал не карты. Он достал один лист А4. Свежую распечатку.
«Вы, Тамара Ивановна, когда в 2005-м 'узаконивали' свой дом, — он кивнул на веранду, — вы опирались на кадастровый план 93-го года. Верно?»
Тамара молчала.
«А план 93-го года... — Виктор сделал шаг вперед, — ...он с 'ошибкой'. Вся улица 'сдвинута'. Вы это знали. И вы этим воспользовались, чтобы отнять землю у Нины Андреевны. Вы 'оперлись' на ошибку и 'подвинули' границу еще дальше».
«Это... это бред! — Тамара начала заводиться. — Суд...»
«Суд не разбирался в ошибках 93-го года, — перебил ее Виктор. — Суд поверил вашей поддельной подписи. А мы... разобрались. Мы подняли план 85-го года. 'Первоисточник'. И если мы сейчас...»
Он сделал паузу.
«...подадим заявление об 'исправлении кадастровой ошибки'... знаете, что произойдет? Ваша 'ошибочная' граница 93-го года... исчезнет. Появится 'правильная' граница 85-го. А она...» — Виктор картинно посмотрел на веранду. — «...проходит аккурат под вашими ногами. И газовая труба — тоже».
«Вы... вы врете!» — взвизгнула Тамара.
«Это 'Заключение специалиста', — Виктор протянул ей лист. — И вот... — он достал еще один, — ...копия моего заявления в 'Мособлгаз' и 'Земельный надзор'. Пока без исходящего номера. Я его еще не отправил».
Тамара смотрела на эти бумаги. Она не понимала половины слов, но она поняла одно. Угрозу.
«И что вы хотите? — прошипела она, глядя уже не на Виктора, а на меня. — Денег? Решила меня шантажировать, 'библиотекарша'?»
Тут заговорила я. Голос дрожал, но я говорила.
«Я хочу свои пионы, Тамара. Я хочу свою землю. Ту, что была до твоего суда. Ту, что была при отце».
«Ты... ты...»
«У тебя есть выбор, — сказала я, удивляясь собственной твердости. — Простой выбор. Мы не 'исправляем' никакую ошибку 93-го года. Мы... забываем про нее. Мы все забываем. Пусть вся улица 'сидит' неправильно, как сидела тридцать лет. Пусть этот бардак... останется 'статус-кво'».
«И?» — она вцепилась в меня взглядом.
«И ты. Завтра. За свой счет. Вызываешь этих же рабочих. Они разбирают этот забор. Они вывозят этот щебень. И они ставят забор... там, где он стоял всегда. До миллиметра. А потом...»
«...а потом, — подхватил Виктор, — мы с Тамарой Ивановной идем к нотариусу. И подписываем 'Мировое соглашение' и 'Акт согласования границ'. По 'фактическому пользованию'. По 'старому' забору. И этим соглашением... мы 'отменяем' решение суда. Добровольно».
«Это шантаж!» — выдохнула Тамара.
«Нет, — улыбнулся Виктор. — Это... 'принуждение к миру'. Выбор за вами, Тамара Ивановна. Либо вы... возвращаете три метра. Либо...» — он помахал заявлением в 'Мособлгаз', — «...теряете веранду. И получаете штраф, который... в общем, вам не понравится. И проверку прокуратуры, как вы вообще 'узаконили' дом на трубе».
Она смотрела на нас. В ее глазах была... нет, не раскаяние. Чистая, дистиллированная ненависть. Ко мне. К Виктору. Ко всему миру, который посмел... дать отпор.
Она развернулась. И со всей силы хлопнула дверью.
«И что теперь?» — спросила я Виктора, когда мы остались одни перед ее забором.
«Теперь? — он убирал бумаги в портфель. — Теперь ждем. И слушаем. Думаю, завтра утром... здесь будет очень шумно».
ЧАСТЬ 5: Длинная ночь
Я не спала всю ночь. Не потому, что боялась. Я... ждала. Это было новое для меня чувство. Не отчаяние, не надежда. А... холодное, напряженное ожидание. Как перед экзаменом, к которому ты готовился, но не уверен в билете.
Я сидела на кухне и смотрела в темное окно. На силуэт нового, уродливого забора. На гору щебня за ним. Я думала об отце. О том, что бы он сказал. Осудил бы он меня? За то, что я... по сути, шантажировала человека? Или понял бы?
«Правда, Нинок, она колючая», — вспомнила я еще одну его фразу.
Я не чувствовала себя правой. Я не чувствовала торжества. Я чувствовала себя... хирургом, который решился на рискованную операцию без анестезии. Я знала, что правда на моей стороне, но методы... Методы были... от Тамары. Я использовала ее же оружие — знание о «слабом месте». Только мое «слабое место» было фальшивым, а ее — очень даже реальным. Газовая труба — это не шутки.
А что, если она не испугается? Что, если она... упрется? Позвонит своим «связям»? Что, если завтра Виктор и правда отправит эти бумаги... и начнется... это? Передел всей улицы? Соседи, которые тридцать лет жили бок о бок, начнут судиться друг с другом? И все из-за меня?
Я встала. Подошла к телефону. Рука потянулась позвонить Виктору. Сказать: «Не надо. Отбой. Пусть... пусть всё остается, как есть. Я... переживу».
А потом я посмотрела на стену. Где висела папина планшетка. И на стол, где лежала копия «акта» с его поддельной подписью.
Нет.
Дело было уже не в пионах. И не в трех метрах. Дело было в том, что... нельзя. Нельзя позволять, чтобы наглость, помноженная на подлость, побеждала. Нельзя, чтобы кто-то, ухмыляясь, топтал твою память. Потому что если ты позволяешь это один раз, завтра... завтра они придут за твоим домом. А послезавтра — за твоей душой.
Я убрала руку от телефона.
Около пяти утра, когда небо только-только начало сереть, я услышала звук. Негромкий. Скрип калитки.
Я бросилась к окну.
Тамара. В том же своем халате, в котором она встречала нас вчера. Она стояла посреди своего двора. Одна. И смотрела... на веранду. Она стояла и... курила. Я и не знала, что она курит.
Она стояла так, наверное, минут двадцать. Неподвижно. Как изваяние. А потом... бросила сигарету. Растерла ее ногой.
И пошла к домику рабочих. Постучала.
Я не слышала, что она им говорила. Но я видела... как. Она жестикулировала. Тыкала пальцем. Сначала на щебень. Потом... на новый забор.
Я... я не верила.
Когда рассвело, на участок приехал... трактор. И самосвал. Рабочие, злые, невыспавшиеся, начали... грузить щебень. Тот самый, которым она похоронила мои цветы. Они грузили его обратно в кузов.
Я стояла у окна и... плакала. Впервые за все это время. Это были не слезы горя. И не слезы радости. Это были... слезы напряжения, которое наконец-то выходило.
В девять утра, когда первый самосвал с щебнем, позорно увозящим «стройку века», отъехал от ворот, мне позвонил Виктор.
«Нина Андреевна, — его голос был бодрым. — Доброе утро. Вы в окно смотрели?»
«Смотрела, Виктор...»
«Ну вот. А теперь — вторая часть. Нотариус. В одиннадцать. Я за вами заеду».
ЧАСТЬ 6: Горькая подпись
Нотариальная контора в районном центре пахла дорогим паркетом и... законом. Тем самым, который меня один раз уже предал.
Мы сидели в приемной. Я. Виктор. И... Тамара.
Она приехала одна. В строгом темном костюме, который делал ее похожей на постаревшую учительницу. Никаких шелковых пеньюаров. Она не смотрела на меня. Она смотрела в стену, где висела лицензия нотариуса.
«Приглашаются Крылова, Тамарчук и...» — молодая помощница запнулась.
«...и представитель, — сказал Виктор, вставая. — Я по доверенности от СНТ».
Это был его ход. Он успел утром смотаться к председателю, Петру Михалычу, и... показать ему те же карты. План 85-го года. Ошибку 93-го. И то, что дом самого Петра Михалыча... тоже 'сидел' не там, где надо.
Председатель, как рассказывал Виктор, «всё понял с полуслова». И немедленно выписал Виктору доверенность на... «урегулирование споров», как представителю СНТ. Просто чтобы... этот страшный человек с папкой... ушел.
Нотариус, солидный мужчина, смотрел на нас поверх очков.
«Так. У нас... 'Мировое соглашение по урегулированию земельного спора'. Стороны...»
Он начал зачитывать. Юридический язык, сухой, без эмоциональный. «Сторона 1, Тамарчук Тамара Ивановна... и Сторона 2, Крылова Нина Андреевна... пришли к соглашению... признать 'фактическую' границу... проходящую...»
Я не слушала. Я смотрела на Тамару.
Она сидела, сжав губы в нитку. Когда нотариус дошел до фразы: «...в связи с чем, Решение N-ского районного суда... считать утратившим силу по добровольному согласию сторон...» — она дернулась.
«Подпишите, — сказал нотариус, пододвигая ей бумаги. — Вот здесь. И вот здесь».
Тамара взяла ручку. Ее рука... дрожала. Та самая рука, которая, возможно, 'направляла' руку, подделывавшую подпись моего отца. Она смотрела на бумагу.
«Я...» — начала она.
«Подписывайте, Тамара Ивановна, — тихо, но жестко сказал Виктор. — Мы все ждем».
Она... сломалась. Не физически. Внутри. Я это увидела. Она чиркнула свою подпись. Быстро, зло.
Потом бумаги подвинули мне.
Я взяла ручку. Моя рука не дрожала. Я посмотрела на свою подпись. Потом на ее. А потом... на Виктора.
Он кивнул.
Я подписала.
Все было кончено.
Мы вышли на улицу. Тамара, не прощаясь, почти бегом, нырнула в свою машину и умчалась.
«Ну вот, Нина Андреевна, — сказал Виктор, убирая свой экземпляр в портфель. — Поздравляю. Вы вернули свою землю».
«Спасибо, Виктор, — сказала я. — Я... я не знаю, как вас...»
«Знаете, — он усмехнулся. — Счет я вам пришлю. Он вам не понравится. 'Копать' в архивах — дорогое удовольствие».
«Дело не в деньгах, — я смотрела вслед ее машине. — Я... я не чувствую... радости».
Виктор посмотрел на меня. «А вы и не должны. Радость — это когда выигрываешь в лотерею. А это...» — он взвесил портфель. — «...это работа. Тяжелая. И не всегда чистая. Вы не 'выиграли'. Вы... отстояли. Это другое».
Он был прав.
«Вы, — сказал он, прощаясь, — хороший 'заказчик', Нина Андреевна. Вы... докопались. Большинство... ломается на полпути. Сил вам. И...» — он посмотрел на небо, — «...посадите новые пионы».
ЧАСТЬ 7: Возвращение
Через два дня... всё было, как раньше. Почти.
Рабочие, которых Тамара, видимо, наняла на «полный пансион», не только убрали щебень. Они... переставили забор. Точно на то место, где он стоял тридцать лет. По старым следам.
Я вышла утром... и не поверила.
Земля была пуста. Ни гномов. Ни щебня. Ни нового забора. Только... моя, истерзанная, но моя земля. Три метра.
Я смотрела на дом Тамары. Она не выходила. Все три дня. Шторы на ее «дворцовой» веранде были плотно задернуты. Ее машина исчезла. Наверное, уехала в город. Зализывать раны.
Мне не было ее жаль.
Но и злорадства не было. Была... тишина.
Пашка приехал в выходные. Он привез... саженцы. Два куста пионов. «Это, мам, — сказал он, — 'Сара Бернар'. Как у бабушки были».
Он посмотрел на восстановленную границу. На дом Тамары.
«Ну ты даешь, мам, — сказал он, обнимая меня. — Я в тебя... верил. Но не думал, что ты... 'тигрица'».
«Я не тигрица, Паш. Я... библиотекарь. Просто... нашла правильные книги».
Мы копали. Земля была твердая, сбитая щебнем. Но под этим слоем... она была живая. Теплая.
Я думала о том, что произошло.
Я не победила 'систему'. Система, в лице той судьи, так и осталась слепой. Я не сделала Тамару... 'хорошей'. Она осталась той, кто она есть, — просто теперь она боится.
Я... я просто использовала правду. Ту самую, 'колючую' правду, о которой говорил отец. Оказалось, что у лжи... короткие ноги. А у 'ошибки 93-го года' — очень длинные и опасные последствия.
Я выиграла. Но это была... горькая победа. Победа, добытая не 'благодаря' закону, а 'вопреки' ему. Победа, где оружием стал... по сути, тот же шантаж. Только... шантаж правдой.
Можно ли так? Морально ли это?
Я не знала.
Я смотрела на Пашку, который аккуратно расправлял корешки саженца в лунке.
«Мам, воды!» — крикнул он.
Я пошла за лейкой. И поняла, что... да. Морально.
Потому что есть что-то... важнее буквы закона. Это... справедливость. Как ты ее понимаешь. И... земля. На которой росли цветы твоей матери.
Иногда, чтобы защитить... свое, приходится... обнажать клыки. Даже если ты всю жизнь... был 'библиотекарем'.
Я полила пион. Вода впиталась в землю.
«Приживутся, — сказал Пашка. — Тут... хорошее место».
«Да, — сказала я. — Тут... мое место».
ЧАСТЬ 8: Эпилог
Прошел год.
Я сижу на том же крыльце. С той же чашкой цикория. Но он... вкусный. И теплый.
Забор... стоит на месте. Тамара... вернулась.
Мы не здороваемся. Мы... делаем вид, что друг друга не существует. Это... лучшая форма 'соседства' в нашем случае.
Она... притихла. Она больше не включает музыку на всю улицу. Она не ставит гномов. Ее веранда... стоит. Шторы на ней так и не открылись. Мне иногда кажется... она боится. Не меня. Она боится... знания. Того, что... ее 'дворец' стоит на 'ошибке'. Что ее 'крепость' — карточный домик. И что я... единственная, кто знает, где... проходит газовая труба.
Она боится, что я... передумаю.
Но я не передумаю.
Я не злопамятная. Я... просто... сделала выводы.
Виктор... прислал счет. Пашка ахнул. Но мы заплатили. Каждая копейка... была того стоила. Он — 'санитар леса'. Он... чистит авгиевы конюшни. Такими... не всегда чистыми... методами.
Мои пионы... 'Сара Бернар'... прижились. И этой весной... дали первые бутоны. Огромные, розовые, тяжелые. Они пахли... детством. И... победой.
Я поняла... одну простую вещь. Пока ты... готов бороться за то, что твое... ты — живой. Неважно, сколько тебе лет. Неважно, 'библиотекарь' ты или 'тигрица'.
Правда... она не всегда в силе. Иногда... она в архивах. В старых, пожелтевших картах. И... в памяти. В том, что ты знаешь, где... должен стоять твой забор.
(Пауза. Звук ветра.)
Я смотрю на свои цветы. На свой дом. На свою землю.
Я... дома.
И, знаете... это... самое главное.