Я смотрю на свои руки на руле. Они дрожат. Мелко, противно, как у пьяницы с утра. Но я не пьян. Я трезв, как никогда. Настолько трезв, что сейчас, кажется, выверну наизнанку прямо здесь, в пробке на проспекте Мира.
На заднем сиденье сидит мама. Нина. Она молчит всю дорогу. Я знаю, что она там делает — она теребит угол своего старого платка. Синтетического, с нелепыми розами, который я подарил ей лет десять назад на сдачу. Она смотрит в окно, на эти серые, мокрые ноябрьские «панельки», которые бегут мимо. Но она их не видит.
Рядом со мной, на пассажирском, сидит он. Тесть. Борис.
Он не молчит. Он отбивает ритм по кожаному подлокотнику моего «Креты». Той самой «Креты», которую он мне «подогнал» три года назад «почти по себестоимости». Тук-тук-тук. Пальцами с тяжелой золотой печаткой. Этот звук въедается мне прямо в мозг.
«Витя, ты чего ползешь? — басит он, не поворачивая головы. — Опаздываем. У нотариуса всё по минутам. Люди серьезные».
Люди серьезные. А мы кто? Мы, Борис, клоуны? Я везу родную мать, чтобы она подписала отказ от единственного, что у нее есть. От своей «двушки» на пятом этаже, где я вырос. Где еще пахнет ее пирогами и отцовским табаком, хотя отца нет уже пятнадцать лет.
Я везу ее, чтобы подписать доверенность. Продать. Потому что Борису «срочно нужны деньги». Потому что у него «проект горит». А я, Виктор, сорокапятилетний мужик, работаю в его строительной фирме «зам по общим вопросам» — подай, принеси, подпиши, что тесть скажет. И я не могу сказать «нет». Потому что жена. Потому что ипотека. Потому что эта «Крета».
Потому что я — трус.
Мама сзади тихо кашляет. Я смотрю в зеркало заднего вида. Она поймала мой взгляд. В ее глазах нет укора. Нет злости. Там только одно — страх. Животный, тихий страх, как у подбитой птицы.
И я отворачиваюсь. Я жму на газ. Мы едем к нотариусу.
ЧАСТЬ 1. «ПАНСИОНАТ»
(Звук меняется. Шум города стихает, вступает тихий, вкрадчивый голос Бориса, как в воспоминании)
Это началось не сегодня. Это началось три недели назад, в воскресенье. Мы, как обычно, ужинали у них с Ириной, моей женой. Огромная квартира в «элитке» у парка. Тесть, как всегда, во главе стола.
«Нине-то нашей сколько? Семьдесят два стукнуло?» — спросил он, наливая себе коньяк.
«Да, пап, — кивнула Ира, подкладывая мне салат. — Семьдесят два».
«Тяжело ей одной, — вздохнул он так, что я сразу понял — это не вздох. Это заход. — Совсем одна в своей коробке. А если упадет? А если, не дай бог, инсульт? Ты, Витя, когда у нее последний раз был?»
Я поперхнулся. Я был у мамы вчера. Привозил продукты.
«Да я... часто бываю, Борис... э-э... Борис Игоревич». Он морщился, когда я забывал отчество.
«Бываешь! — он хмыкнул. — А надо, чтобы присмотр был круглосуточный. Профессиональный. Мы ж не звери. Я тут навел справки. Есть прекрасное место. Пансионат. „Серебряный Век“. За городом. Сосны, озеро, врачи — швейцарские».
Я похолодел. «Пансионат? Маму? Да она не...»
«Она не хочет? — он улыбнулся мне, как удаву. — Витя. Она старый человек. Она не понимает своего счастья. Ей там будет лучше. Общение, процедуры, свежий воздух. А мы будем спокойны. Ты будешь спокоен, что с матерью всё в порядке».
Ирина тут же подхватила: «Вить, ну правда! Папа плохого не посоветует. Ты же знаешь, у нее давление скачет. Я сама съезжу, посмотрю...»
Я молчал. Я смотрел в свою тарелку. Я знал, что за этим последует.
И оно последовало. Через неделю. Борис вызвал меня к себе в кабинет. Его офис — стекло и хром. Он сидел в огромном кресле, глядя на панораму города.
«Значит, так, — сказал он, не оборачиваясь. — Я съездил. Посмотрел. Место — огонь. Дорого. Очень. Но для твоей матери...» Он сделал паузу. «Ты же понимаешь, Витя, что твоего оклада „зам по общим вопросам“ на это не хватит».
Я кивнул. Мой оклад был приличным. Но только потому, что он мне его платил.
«Но есть выход, — он повернулся. Взгляд буравил. — Квартира ее. Зачем ей квартира, если она будет жить в „Серебряном Веке“? Простаивать будет? Коммуналку платить? Глупости. Сейчас рынок хороший. Продадим быстро. Как раз хватит на оплату пансионата лет на пять вперед. И...» — он снова улыбнулся. — «И на мой проект немного останется. За беспокойство».
Я открыл рот. «Но... Борис Игоревич... это же ее дом. Она...»
«Она что? — рявкнул он. — Она под твоей опекой, можно сказать! Ты сын! Ты решаешь, как ей лучше! Или я решаю?»
Он встал. Подошел ко мне вплотную. От него пахло дорогим одеколоном и властью.
«Ты забыл, Витя, как ты ко мне пришел? Пять лет назад? Менеджером по продажам в захудалой конторке? Кто тебя отмыл? Кто тебе жену дал? Дочь мою! Кто ипотеку твою гасит потихоньку? А, Витя? Ты хочешь обратно, на съемную „однушку“ и в метро? Хочешь?»
Я молчал. Я чувствовал, как липкий пот стекает по спине.
«Я так и думал, — он похлопал меня по плечу. — Так что давай. Ты мужик или кто? Иди и говори с матерью. Объясни ей ее счастье. Чтоб в четверг была готова. Доверенность на продажу. На твое имя. Разберешься. Нотариуса я уже нашел. Своего».
И я пошел. Я вышел из этого стеклянного гроба, сел в «Крету» и поехал к маме. Поехал объяснять ей ее «счастье».
Это был самый длинный вечер в моей жизни. Я врал. Я нес чушь про «швейцарских врачей», про «сосны», про то, как мы будем ее навещать «каждые выходные».
Она слушала. Она сидела на своем стареньком диване, укрыв ноги пледом. А потом тихо спросила: «Витя, а квартиру... зачем?»
И я сломался. Я не смог смотреть ей в глаза. Я отвернулся к окну. «Так надо, мам. Там... дорого. Это для тебя же. На лечение».
«А, — сказала она. — На лечение...»
И больше не сказала ни слова. Она просто кивнула.
И вот мы едем. Моя мама, мой тесть и я — ее сын-предатель. Мы едем к «своему» нотариусу, которого я в глаза не видел. И я чувствую себя не просто трусом. Я чувствую себя Иудой. Только тот за тридцать сребреников, а я — за «Крету» и ипотеку.
Мы паркуемся у нового бизнес-центра. Стекло, бетон. «Статус».
«Приехали, — бодро говорит Борис. — Так, Нина... как вас... Нина Петровна. Вы главное там не волнуйтесь. Просто кивайте и подписывайте, где скажут. Виктор же ваш сын, он вам плохого не сделает. Правда, Витя?»
Он смотрит на меня. Я киваю. А во рту у меня вкус пепла.
ЧАСТЬ 2. «КОРИДОР»
(Звук: тиканье настенных часов, гул офисной техники, перелистывание бумаг)
Мы входим. Это не старая советская контора, где пахнет пылью и сургучом. Это современный офис. Светло-серые стены, модные светильники, запах кофе и дорогой бумаги. Девушка на ресепшене — идеальный маникюр, приклеенная улыбка.
«Борис Игоревич? Вас ждут. Кабинет три. Анна Сергеевна».
Борис кивает, как хозяин. Он снимает свое кашемировое пальто, и я поспешно, как лакей, помогаю ему. Он не благодарит. Он просто идет вперед, широко раскинув плечи.
Я помогаю маме снять ее старенькое пальтишко. Руки у нее ледяные.
«Мам, ты как?» — шепчу я.
«Нормально, Витенька, — она пытается улыбнуться. — Только что-то в груди давит. Наверное, к дождю».
Дождь уже льет стеной.
Мы идем по длинному коридору. Пол — глянцевая плитка. Наши шаги гулко отзываются. Тук-тук-тук. Как молоток, забивающий гвозди. Борис впереди. Мы с мамой — сзади. Как конвоируемые.
Кабинет три. Табличка: «Волкова Анна Сергеевна. Нотариус».
Борис распахивает дверь без стука.
За столом из темного дерева сидит женщина. Лет пятидесяти. Строгий темный костюм, очки в тонкой оправе, волосы собраны в тугой пучок. Взгляд — как скальпель. Она поднимает глаза от бумаг.
«Борис Игоревич. Рада вас видеть. Присаживайтесь».
«И вам не хворать, Анна Сергеевна, — басит Борис, усаживаясь в кресло для посетителей. — Мы тут по-быстрому. Вот, привел вам клиента. Нина Петровна. И сын ее, Виктор. Мой зять».
Он машет рукой в нашу сторону. Мы с мамой жмемся у двери.
«Проходите, — голос у нотариуса ровный, без эмоций. — Присаживайтесь. Нина Петровна, Виктор... простите, отчества вашего не знаю».
«Анатольевич», — мямлю я, усаживая маму на стул.
«Виктор Анатольевич».
Она смотрит на нас. Долго. Сначала на меня. Я ежусь. Потом на маму. Мама опускает глаза, теребит платок, который так и не сняла.
«Итак, — Анна Сергеевна открывает папку. — У нас на повестке дня доверенность. Генеральная доверенность от Нины Петровны...»
«Нет-нет, — перебивает Борис. — Зачем генеральная? Лишние подозрения. У нас всё проще. Доверенность на право продажи конкретного объекта недвижимости. Адрес...» — он лезет в свой портфель.
«Я знаю адрес, — тихо говорит нотариус, не отрывая взгляда от мамы. — Улица Веденеева, дом пять, квартира сорок семь. Верно, Нина Петровна?»
Мама вздрагивает и кивает.
«Отлично, — Борис хлопает в ладоши. — Всё готово! Давайте подписывать, у меня следующая встреча через час».
Анна Сергеевна медленно переводит на него взгляд.
«Борис Игоревич. Я рада, что вы цените свое время. Но я, в отличие от вас, на работе. И моя работа — не только заверять подписи, но и разъяснять последствия».
Она поворачивается к маме. Ее голос становится чуть мягче, но сталь в нем никуда не девается.
«Нина Петровна. Вы понимаете, что вы собираетесь сделать? Вы даете своему сыну право продать вашу квартиру. Ваше единственное жилье. После подписания этой бумаги и регистрации сделки, вы больше не будете иметь к этой квартире никакого отношения. Вы окажетесь на улице. Вы это осознаете?»
«Ну что вы ее пугаете! — взрывается Борис. — Какая улица? Я же объяснил! Пансионат! Лучший в области!»
«Вы не объяснили это мне, — отрезает нотариус. — Я разговариваю с Ниной Петровной. И я попросила бы вас, Борис Игоревич, не вмешиваться».
Тесть багровеет. Он не привык, чтобы ему указывали. Он открывает рот, но Анна Сергеевна смотрит на него так, что он захлопывает его.
Она снова поворачивается к маме.
«Нина Петровна? Вы слышали мой вопрос?»
Мама смотрит на меня. В ее взгляде мольба. «Витенька, скажи ей...»
И я, как дрессированная собачка, начинаю говорить. «Да, Анна Сергеевна, мы всё обсудили. Мама переезжает в пансионат, ей там будет лучше. Присмотр, врачи... Это наше общее решение».
«Ваше общее? — нотариус приподнимает бровь. — Виктор Анатольевич, вы — не Нина Петровна. Я хочу услышать ее».
Она наклоняется к маме. «Нина Петровна. Вы хотите в пансионат?»
Мама молчит. Я вижу, как у нее дрожит подбородок. Она смотрит на Бориса. Он буравит ее взглядом. Потом на меня. Я отвожу глаза.
«Я... я... как Витенька скажет, — шепчет она. — Он же... сын».
«Понятно, — кивает Анна Сергеевна. — Всё понятно».
Она выпрямляется.
«Борис Игоревич. Виктор Анатольевич. Я попрошу вас выйти в коридор».
«Что?! — Борис вскакивает. — Да что здесь происходит? Мы договаривались!»
«Мы ни о чем не договаривались, — голос нотариуса звенит. — Я обязана провести беседу с клиентом с глазу на глаз. Это — закон. Для установления ее истинной воли. Вы же не хотите, чтобы я вызвала охрану?»
Борис смотрит на нее, как на врага народа. Я понимаю, что он сейчас взорвется. Но он видит камеру в углу. Он видит ее стальное лицо.
«Ладно, — цедит он. — Как скажете. Процедура... Но только пять минут, Анна Сергеевна. У меня нет времени на ваши психологические этюды».
Он выходит, хлопнув дверью.
Я встаю. «Мам...»
«И вы тоже, Виктор Анатольевич, — говорит она, не глядя на меня. — Ждите».
Я выхожу. Дверь за мной мягко щелкает. Я остаюсь в коридоре. Наедине с тестем.
ЧАСТЬ 3. «ЖЕНА»
(Звук: тиканье часов, но уже громче. Шаги Бориса по плитке – туда-сюда)
Борис не стоял на месте. Он ходил по коридору. От кулера с водой до фикуса в кадке. Туда-сюда. Туда-сюда. Его дорогие ботинки скрипели.
«Что она себе позволяет? — шипел он, не обращаясь ко мне, а просто в пространство. — Эта... канцелярская крыса! Я ее... Я на нее жалобу напишу! Что это за допрос? „Истинная воля“! Я плачу деньги! Огромные деньги за ее услуги!»
Я молчал. Я прислонился к стене. Стена была холодной, и этот холод немного приводил меня в чувство. Я смотрел на закрытую дверь кабинета номер три. Что там сейчас происходит? О чем она спрашивает маму? А что мама отвечает?
«Ты чего молчишь, Витя? — он резко остановился передо мной. — Ты почему ей не сказал? Чтоб не лезла! Это твоя мать! Ты что, не мог ее подготовить?»
«Я... я говорил с ней, Борис Игоревич...»
«Плохо говорил! — рявкнул он. Офис-менеджер за своей стойкой подняла голову. Борис понизил голос до ядовитого шепота. — Плохо. Ты всё делаешь плохо, Витя. Ты мягкотелый. С матерью справиться не можешь. Как ты вообще...»
Он не договорил. У меня зазвонил телефон.
Я вытащил его. На экране — «Ирина. Любимая».
Я посмотрел на тестя. Он кивнул: «Ответь. Скажи, что всё в процессе. Что твоя мамаша устроила цирк».
Я сглотнул и нажал «принять».
«Да, Ир».
«Ну что? — голос у жены был нетерпеливый. — Вы где? Я уже из „Азбуки“ выехала. Папа сказал, вы к десяти будете у нотариуса. Уже почти одиннадцать. Вы подписали?»
Я посмотрел на дверь.
«Мы... мы еще здесь, Ир. Нотариус... она... разговаривает с мамой. Отдельно».
«Как это — отдельно? — напряглась Ирина. — Зачем?»
В этот момент Борис выхватил у меня трубку.
«Доча! Это я. Да не волнуйся ты так. Тут...» — он посмотрел на меня с презрением. — «Тут наша нотариус решила поиграть в гестапо. Устроила Нине Петровне допрос с пристрастием. Витек твой, как всегда, всё провалил, не смог двух слов связать. Сидим вот, ждем в коридоре, как идиоты».
Я слышал щебетание Ирины в трубке.
«Да, да, — кивал Борис. — Конечно, я решу. Что? Нет, не надо сюда ехать. Сиди дома. Я сказал, я решу. Всё. Целую».
Он швырнул мне телефон.
«Вот. Учись. Жену свою успокоить не можешь, — он снова заходил по коридору. — Всё на мне. Всё!»
Я смотрел на телефон в руке. «Витек твой всё провалил». «Твоя мамаша устроила цирк». Я не услышал от Ирины ни слова беспокойства. Ни «Как там мама?», ни «Она нервничает?». Только «Вы подписали?».
Я вдруг вспомнил, как Ирина в прошлом месяце выбирала себе шубу. Мы зашли в салон. Она вертелась перед зеркалом. «Папа сказал, можно брать». Она не спросила меня, нравится ли мне. Она не спросила, можем ли мы себе это позволить. «Папа сказал».
И сейчас «папа сказал» продать квартиру моей матери. А я, как идиот, повез ее на убой.
Внутри меня что-то... сдвинулось. Что-то холодное и тяжелое. Это было не возмущение. Нет. Это было омерзение. К нему. К Ирине.
И к себе. В первую очередь — к себе.
Я вспомнил маму. Как она пекла мне пирожки с капустой, когда я провалил экзамены в институт. Как она сидела со мной ночами, когда у меня была ангина. Как она тихо плакала на кухне, когда умер отец, а потом вышла ко мне, вытерла глаза и сказала: «Ну что, Витенька, будем обедать?».
Она ни разу в жизни ни о чем меня не попросила.
А я сейчас сижу в этом стерильном коридоре и жду, когда ее, мою маму, лишат последнего, что у нее осталось.
«Борис Игоревич, — сказал я, сам не узнавая своего голоса. Он стал хриплым. — А что, если она откажется?»
Тесть остановился. Посмотрел на меня, как на таракана.
«Кто откажется? Нотариус? Я ее сотру в порошок. Мать твоя? — он усмехнулся. — Куда она денется? Ты ее сын. Ты ей прикажешь. Она сделает».
«А если я прикажу не делать?» — спросил я.
Борис смотрел на меня секунду. Две. А потом расхохотался. Громко, противно.
«Ты? Прикажешь? Витя, не смеши меня. Ты без меня — ноль. Пыль на ботинках. Ты же знаешь, что если эта сделка не...»
Он осекся.
«Если эта сделка что?» — спросил я.
«Не твоего ума дело, — отрезал он. — Мой проект. Мои риски. Твое дело — обеспечить подпись. Ты понял?»
Дверь кабинета номер три открылась.
На пороге стояла Анна Сергеевна. Лицо у нее было непроницаемое.
«Зайдите», — сказала она.
ЧАСТЬ 4. «ОТКАЗ»
(Звук: тишина в кабинете, только тиканье часов. Напряжение)
Мы вошли обратно. Мама сидела на том же стуле. Но она... изменилась. Она не плакала. Она не теребила платок. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела куда-то мимо нас, на книжный шкаф. Она выглядела очень уставшей, но страха в ее глазах больше не было. Была какая-то серая, тупая покорность. Или... или что-то еще, чего я не мог понять.
Борис сел в кресло, всем видом показывая, что терпение его на исходе.
«Ну? Мы можем, наконец, закончить?»
Анна Сергеевна села за свой стол. Она взяла чистый лист бумаги. Взяла ручку. Посмотрела на Бориса.
«Да. Можем».
Она повернулась к своей помощнице, которая сидела за отдельным столом в углу и которую я до этого почти не замечал. «Марина, включите диктофон, пожалуйста. Официально. И пригласите свидетеля. Любого свободного сотрудника».
Борис напрягся. «Свидетеля? Диктофон? Что за...»
«Процедура, Борис Игоревич, — ледяным тоном ответила нотариус. — Я не хочу, чтобы у вас потом были ко мне претензии в „злоупотреблении“. Я хочу зафиксировать всё дословно».
Через секунду вошла еще одна девушка, села на стул у стены.
«Итак, — Анна Сергеевна снова посмотрела на Бориса, потом на меня. — Я провела беседу с гражданкой Ниной Петровной. На основании этой беседы, а также руководствуясь статьей сорок восьмой Основ законодательства Российской Федерации о нотариате...»
Она говорила сухо, по-канцелярски, но от этого становилось только страшнее.
«...Я, нотариус Волкова Анна Сергеевна, официально отказываю вам в совершении нотариального действия. А именно — в удостоверении доверенности на продажу квартиры от имени Нины Петровны».
В кабинете повисла тишина. Я слышал, как гудит компьютер.
Борис молчал. Он медленно снимал с носа очки. Его лицо из багрового стало мертвенно-белым.
«Вы... что?» — прошипел он.
«Я отказываю, — четко повторила Анна Сергеевна. — И сейчас я выдам вам письменное постановление об отказе. С указанием причин».
«Каких еще причин?! — взорвался Борис. Он ударил кулаком по столу. — Каких, я вас спрашиваю?!»
«Причина проста, — нотариус смотрела на него в упор. — У меня есть все основания полагать, что клиент, Нина Петровна, не в полной мере осознает последствия совершаемых действий. Более того, у меня есть подозрения, что на клиента оказывается... — она сделала паузу, — ...скажем так, моральное и психологическое давление со стороны заинтересованных лиц».
«Заинтересованных?! — заорал Борис, вскакивая. — Да я... Да это ее сын! А я — зять! Мы — семья! Мы о ней заботимся!»
«Ваша „забота“ очень похожа на попытку лишить пожилого человека единственного жилья, — спокойно ответила Анна Сергеевна. — И я не буду в этом участвовать».
«Да вы... да вы знаете, кто я?! — Борис ткнул в нее пальцем. — Я вас... Я вас лицензии лишу! Я вас по судам затаскаю! Вы у меня...»
«Борис Игоревич, — прервала его нотариус, — я попрошу вас покинуть мой кабинет. Вы мешаете мне работать. Если вы не согласны с моим решением — вы имеете полное право обжаловать его в суде. В районном. Удачи».
Она нажала кнопку на селекторе: «Охрана. В третий кабинет, пожалуйста».
Борис замер. Он понял. Понял, что проиграл. Что эта женщина его не боится. Он перевел взгляд на меня.
Я никогда не видел столько ненависти в глазах человека.
«Ты, — прошипел он. — Ты!»
Он повернулся к маме. «И вы... старая...»
«Вон! — крикнула нотариус. — Немедленно!»
В дверь заглянули двое крепких парней в форме.
Борис схватил свой портфель. Он посмотрел на меня в последний раз.
«Ты... Ты уволен, Витя. Ты понял меня? Ты — уволен! И жену ты свою больше не увидишь! И в квартире моей ты больше не живешь! Ты — бомж! С этой минуты! Вместе со своей... мамашей!»
Он вылетел из кабинета.
Я стоял посреди комнаты. Земля уходила из-под ног. Уволен. Нет жены. Нет дома. Бомж.
Я медленно повернулся к маме.
Она сидела, так же прямо. А по ее щекам текли слезы. Молча. Она смотрела на меня.
«Витенька...» — прошептала она.
Я смотрел на нее. На эту маленькую, старую женщину. Которую я чуть не предал. Которую сейчас, минуту назад, оскорбил этот... урод. И всё из-за меня.
Я подошел к ней. Встал на одно колено. Взял ее ледяные руки в свои.
«Прости меня, мама, — сказал я. — Прости, если сможешь».
Она всхлипнула и погладила меня по волосам. «Сынок... Витенька... Что же он... что же мы теперь...»
«Теперь всё будет хорошо, мам, — сказал я, хотя сам в это не верил. — Всё будет хорошо. Поехали домой».
Я помог ей встать.
«Спасибо вам», — сказал я нотариусу.
Анна Сергеевна смотрела на меня. Взгляд ее смягчился.
«Это моя работа, Виктор Анатольевич, — сказала она. — Но это еще не конец. Он пойдет в суд. Он будет...»
«Я знаю, — сказал я. — Мы справимся».
Я повел маму к выходу. В коридоре уже не было ни Бориса, ни охраны. Только запах его дорогого одеколона.
ЧАСТЬ 5. «КЛЮЧИ НА СТОЛЕ»
(Звук: шум дождя, работающие «дворники» автомобиля. Тишина в салоне)
Я вел машину. «Крета». Теперь уже не моя. Я чувствовал себя так, словно украл ее.
Мама на заднем сиденье молчала. Она больше не плакала. Она просто смотрела в окно.
Мы ехали не домой. То есть, не в мой дом. Мы ехали к ней. В ее «двушку» на Веденеева.
Телефон разрывался. Я видел, как светится экран. «Ирина. Любимая». Семь пропущенных. Потом пошли СМС. «Ты где?», «Папа сказал...», «Виктор, ты что себе позволяешь?!», «НЕМЕДЛЕННО ВОЗВРАЩАЙСЯ!».
Я не брал трубку. Я не знал, что ей сказать.
Мы подъехали к маминой «панельке». Старый двор, размокшие качели, всё та же серость. Я помог маме выйти.
«Витенька, ты поднимешься?» — спросила она.
«Конечно, мам. Я... я пока у тебя поживу. Можно?»
Она посмотрела на меня так, словно я подарил ей миллион. «Господи, сынок... Конечно... Ты же...»
«Чай будем пить, — сказал я, пытаясь улыбнуться. — С твоим вареньем. Вишневым».
Мы поднялись. В квартире пахло пылью и спокойствием. Ее мир. Который я чуть не разрушил.
Пока мама гремела чайником на кухне, я сел на диван. Тот самый, старый. Телефон снова зазвонил. «Ирина. Любимая».
Я вздохнул. И ответил.
«Ты!» — заорала она в трубку так, что я отшатнулся. — «Ты что творишь?! Папе плохо! У него давление! Ты... ты... ты хоть понимаешь, что ты наделал?!»
«Ира, успокойся. Я...»
«Это ты успокойся! Ты опозорил нас! Ты опозорил моего отца! Он... он сказал, что ты... что ты его предал!»
«Ира, он заставлял меня продать квартиру моей матери! Он хотел выкинуть ее на улицу! Не в пансионат! Ты хоть понимаешь, что он...»
«Я понимаю, что у отца из-за тебя рушится бизнес! — визжала она. — Ему срочно нужны были эти деньги! А ты, ничтожество, уперся из-за этой... этой...»
«Не смей, — сказал я. Тихо. — Не смей, Ира. Говорить так о моей матери».
В трубке повисла тишина. Она не привыкла слышать от меня такой тон.
«Что... что ты сказал?»
«Я сказал, не смей. Ира, мы... кажется, нам больше не о чем говорить. Я не вернусь».
«Как это — не вернешься?! А... а ипотека? А вещи? А я?!»
«Ипотека, как я понял, не моя. Вещи... мне ничего не нужно. А ты... Ты, Ира, выбирай. Либо ты со мной... либо с папой».
Я дал ей этот выбор. Хотя в глубине души уже знал ответ.
«Я... — она замялась. — Витя, ты с ума сошел. Ты же... ты без него никто! Ты приползешь через неделю! Понял? Приползешь!»
«Не приползу, Ира. Ключи от „Креты“ будут на...»
«На чем?! — она снова завелась. — Ты вернешь машину! Ты слышишь? Это папина машина!»
«Я оставлю ее у твоего подъезда. Ключи под ковриком. Прощай».
Я нажал «отбой». И выключил телефон.
В кухню вошла мама. «Кто звонил, Вить? Ирочка?»
«Да, мам. Ругалась».
«Из-за меня?»
«Из-за всего, — я сел за стол. — Мам. У меня теперь нет работы. И... наверное, нет жены. И дома».
Я ждал, что она заплачет. Что начнет причитать.
Она поставила передо мной чашку с чаем. Розетку с вареньем. Села напротив.
«Значит, — сказала она твердо, — будем жить. Прорвемся, Витенька. Не в первый раз. Главное — ты здесь. Ты дома».
Она накрыла мою руку своей, сухой и теплой.
Я смотрел на эту чашку, на это варенье. И я не чувствовал себя бомжом. Я не чувствовал себя уволенным. Я впервые за пятнадцать лет почувствовал, что я — дома.
Но я не знал, что это только начало. Я думал, Борис утрется и отступит. Как же я ошибался. Он был не из тех, кто прощает. Он был из тех, кто уничтожает. И я только что объявил ему войну, не имея ни патронов, ни оружия. А он был вооружен до зубов.
ЧАСТЬ 6. «ЗВОНОК»
(Звук: тихий звонок стационарного телефона. Резкий, в тишине квартиры)
Мы прожили так три дня. Три дня странного, густого затишья. Я отогнал «Крету» к Ириному подъезду, оставил ключи под ковриком и уехал на такси. Телефон я так и не включал. Я спал на том самом диване, где сидел, когда врал маме про пансионат.
Я просыпался рано, ходил на рынок, покупал творог. Мы с мамой завтракали. Днем я лихорадочно листал сайты по поиску работы. «Зам по общим вопросам» с сомнительным опытом работы у тестя никому не был нужен. Я начал смотреть вакансии попроще. Менеджер. Водитель. Да хоть грузчик.
Мама делала вид, что всё в порядке. Она пекла пироги. Смотрела свои сериалы. Но я видел, как она вздрагивает от каждого звонка в дверь.
На четвертый день раздался звонок. Не в дверь. Стационарный телефон.
Я вздрогнул. Этим телефоном не пользовался никто, кроме мамы и ее подруг-пенсионерок.
Мама взяла трубку. «Алло? Да... Витенька? Да, он здесь. Минуточку».
Она протянула мне трубку. Лицо у нее было встревоженное. «Кто-то... женщина. Не представилась».
Я взял трубку. «Слушаю».
«Виктор Анатольевич? — раздался знакомый, ледяной голос. — Это Волкова. Анна Сергеевна. Нотариус».
У меня похолодело внутри. «Да... Да, Анна Сергеевна. Что-то... что-то случилось?»
«Случилось, — ее голос был сухим. — Ваш тесть, Борис Игоревич, не терял времени даром. Он подал на меня жалобу в Нотариальную палату. Но это ерунда, я отобьюсь. Это его право. Но он сделал кое-что еще».
«Что?»
«Он подал иск в суд. Не на меня. На вас. И на вашу маму».
«Какой иск?»
«Иск о признании Нины Петровны недееспособной».
Я сел на стул. «Как... Как это?»
«Очень просто, — отчеканила она. — Он утверждает, что ваша мать не отдает отчета в своих действиях. Что у нее...» — она запнулась, — «...деменция. Что вы, пользуясь ее состоянием, препятствуете ее лечению в специализированном учреждении, а сами хотите завладеть ее квартирой».
«Но это же... это же бред!»
«Это не бред, Виктор Анатольевич. Это — юридическая атака. Он хочет через суд назначить опекуна. Себя. Или вашу жену. Чтобы получить контроль над ее имуществом. У него есть деньги. У него есть лучшие юристы. Они притащат в суд липовые справки. Они найдут „свидетелей“ из соседей, которым пообещают три копейки. Они...»
Я слушал ее, и у меня волосы шевелились на голове. Это был не просто «проект горит». Это была вендетта. Он хотел не просто квартиру. Он хотел нас уничтожить. Унизить. Растоптать.
«Что... что нам делать?» — прошептал я.
«Во-первых, не паниковать, — сказала нотариус. — Я не должна этого делать. Это неэтично. Но... я видела вашу маму. И я видела его. Я не могу остаться в стороне. Во-вторых, вам нужен адвокат. Прямо сейчас. Не студент, а зверь. У меня есть один на примете. Дорогой. Но он лучший по таким делам».
«У меня... у меня нет денег, Анна Сергеевна. Он меня уволил. У меня...»
«Я знаю, — перебила она. — Я... поговорю с ним. Скажите, что от меня. Он... может, войдет в положение. А в-третьих...»
Она замолчала.
«Что — в-третьих?»
«Виктор Анатольевич. Когда я говорила с вашей мамой... наедине... Она мне кое-что рассказала. Она... она не такая простая, как кажется. Она сказала, что боялась Бориса Игоревича. Давно. Еще с тех пор, как вы поженились. И она...»
«Что она?»
«Она сказала, что сделала кое-что. „На всякий случай“. Я тогда не придала этому значения. А сейчас... Я проверила по базе. Виктор Анатольевич, у вас есть дети?»
«Что? — я опешил. — Дети? Нет. У нас с Ириной не...»
«Нет, — прервала она. — Не у вас. У вашей... сестры? Племянники?»
«У меня нет сестры. Я один у мамы».
«Тогда я не понимаю... — в голосе нотариуса впервые появилась растерянность. — Виктор Анатольевич, в квартире вашей матери... зарегистрирован несовершеннолетний ребенок».
Я чуть не выронил трубку.
«Кто?! Какой ребенок? Там... там прописаны только я и мама!»
«Нет. Три месяца назад. Нина Петровна... прописала в квартиру... некоего...» — она шуршала бумагами, — «...Кирилла Андреевича. Две тысячи шестнадцатого года рождения».
«Кирилл... Андреевич? Я не знаю никакого...»
И тут я понял.
Андрей. Так звали моего отца. Мама...
«Анна Сергеевна. Я... я вам перезвоню».
Я повесил трубку.
Мама стояла в дверях кухни.
«Мам. Кто такой Кирилл Андреевич?»
Мама побледнела. Она схватилась за сердце.
«Витенька... откуда ты...»
«От нотариуса. Мам. Ты прописала в квартиру ребенка. Чьего?»
Мама опустилась на стул. Она заплакала.
«Не ругай меня, Витя... Я... Я от Тамарки... подружки моей... У нее дочка. Любка. В подоле принесла... Отец ребенка... сбежал. А они в общежитии живут. Их выселяли. Любка... она совсем одна. И мальчик этот, Кирюша... такой славный... Ему прописка нужна была, чтобы в садик... и пособие... Я... я просто пожалела их. Тамарка плакала... Просила — фиктивно. Только на бумаге. Чтоб ребенка не отобрали... Я и сделала. Три месяца назад. А тебе... я боялась сказать. Ты... Ира... вы бы ругались...»
Я смотрел на нее. Моя тихая, боязливая мама. Втайне от всех прописала в свою квартиру чужого ребенка. Чтобы спасти его от детдома.
«А Борис... — прошептала она. — Я... я когда он про пансионат заговорил... я сразу поняла. Он же... он же давно на квартиру нашу смотрит... Я тогда и подумала... может, и хорошо, что Кирюша прописан... Может, это... защитит...»
Я подошел к окну.
Она не просто защитила.
«Мам, — сказал я, поворачиваясь. — Ты — гений».
«Что, Витя?»
«Ты нас спасла. Ты понимаешь? Ты нас спасла!»
Нотариус отказала нам из-за «давления». Но это было субъективно. Борис мог бы это оспорить.
Но продать квартиру, где прописан несовершеннолетний ребенок... Без согласия органов опеки... А опека никогда не даст согласия на продажу, если ребенку не выделяется доля в новом, лучшем жилье. А какое тут жилье, если его в детдом отправляют?
Это — мат.
Борис, со всеми его юристами, со всеми его деньгами, уперся в стену, которую построила моя тихая мама и ее подруга Тамарка.
Я рассмеялся. Впервые за много недель. Истерически. Громко.
Мама смотрела на меня с испугом.
«Всё хорошо, мам, — я обнял ее. — Всё просто замечательно. Теперь я знаю, что делать».
Я снова взял трубку. Мне нужно было позвонить Анне Сергеевне. А потом — этому «зверю»-адвокату. У меня не было денег. Но теперь у меня было то, что гораздо важнее. У меня была правда. И у меня был козырь, о котором Борис еще не догадывался.
ЧАСТЬ 7. «ЗВЕРЬ»
(Звук: тихий гул кондиционера в маленьком офисе, щелчок зажигалки)
Адвоката звали Роман Борисович. Совпадение отчества с моим тестем выглядело как злая шутка.
Его офис был не в «Статусе». Он был на первом этаже «хрущевки», в бывшей квартире. Старый паркет, горы папок, запах крепкого кофе и табака.
Сам Роман Борисович был полной противоположностью Бориса Игоревича. Он был невысокий, сутулый, в потертом свитере. И он курил. Одну за одной.
«Значит, Волкова, — сказал он, выслушав меня. Голос у него был скрипучий. — Уважаю. Железная женщина. Ладно. Документы».
Я выложил всё, что было. Свои, мамины.
Он листал их молча. Потом откинулся на стуле.
«Значит, иск о недееспособности. И опекунство. Тесть у вас, Виктор Анатольевич, не дурак. Хищник».
«Но у нас же ребенок! — выпалил я. — Несовершеннолетний! Они не смогут продать!»
Роман Борисович усмехнулся.
«Милый вы мой. Они и не будут продавать. Это был План А. А теперь у них План Б. Они признают вашу маму недееспособной. Опекуном станет ваша жена. Как единственная „близкая“ родственница, которая „обеспокоена“ ее здоровьем. Вы — в пролете, вы же „оказывали давление“. И как только она станет опекуном, она... выпишет вашего Кирюшу к чертовой матери. Через суд. Как „лицо, не имеющее отношения к семье“. И всё. Квартира чистая. Понимаете?»
Я не понимал. Я думал, я победил. А я, оказывается, еще даже не начал драться.
«И что... что делать?»
«Драться, — он потушил сигарету. — Это будет грязно, Виктор Анатольевич. Они вытащат всё ваше белье. Что вы жили за его счет. Что вы — ничтожество. Что ваша мать...» Он посмотрел на меня. «Они будут доказывать, что она — сумасшедшая. Готовьтесь к экспертизам. К унизительным вопросам».
«Мы готовы, — сказал я, хотя по спине у меня бежал холод. — Но... вы сказали, вы дорогой...»
«Я дорогой, — кивнул он. — Но Волкова мне должна. И...» — он посмотрел на меня. — «...мне не нравится ваш тесть. Я знаю его типаж. Я таких люблю „есть“. Особенно в суде».
Он закурил снова. «Считайте, я работаю за процент. Десять процентов от стоимости квартиры. После того, как мы ее отстоим. Идет?»
«Десять...»
«Или идите к бесплатному адвокату. И через полгода будете навещать маму в психушке, пока ваша „любимая“ Ирина продает ее квартиру».
«Я согласен», — выдохнул я.
«Вот и славно, — он улыбнулся. — А теперь... где эта ваша Тамарка? И Любка? И Кирюша? Мне нужны их показания. Мне нужны они живьем. Мне нужно, чтобы они в суде рассказали, как ваша „сумасшедшая“ мама спасла их от детдома».
Следующий месяц был адом.
Нас вызвали в суд. Предварительное слушание. Я увидел Ирину. Она сидела рядом с отцом. Она похудела, под глазами были тени. Она на меня не посмотрела.
Борис выглядел прекрасно. Дорогой костюм. Уверенная улыбка. Он кивнул мне, как знакомому швейцару.
Их адвокат, молодой, холеный, зачитал иск. «...признаки старческой деменции... неадекватное поведение... прописала посторонних лиц... подвержена влиянию... сын препятствует лечению...»
Я слушал и сжимал кулаки.
Роман Борисович сидел спокойно, что-то чиркая в блокноте.
Когда дали слово ему, он встал.
«Ваша честь. Мы, разумеется, с иском не согласны. Мы считаем его... попыткой рейдерского захвата. И мы готовы это доказать. Мы требуем проведения независимой судебно-психиатрической экспертизы для Нины Петровны. В государственном учреждении. А также...» — он сделал паузу. — «...мы бы хотели вызвать в качестве свидетелей...»
Он назвал имя.
Я увидел, как Борис Игоревич дернулся.
Это было не имя Тамарки. Не Любки.
Это было имя, которое я услышал впервые. Фамилия.
«...главного бухгалтера фирмы „Строй-Инвест“, госпожу Петровскую».
Борис побледнел. Его адвокат вскочил: «Протестую! Это не имеет отношения к делу о недееспособности!»
«Имеет, — улыбнулся Роман Борисович. — Прямое. Мы полагаем, что истинная причина этого иска — не забота о здоровье Нины Петровны, а экстренная необходимость истца, Бориса Игоревича, покрыть... скажем так, финансовую недостачу в особо крупном размере. Вызванную... не совсем целевым использованием средств дольщиков. И госпожа Петровская, которая была уволена две недели назад, очень хочет об этом рассказать. Не правда ли, Борис Игоревич?»
Тесть смотрел на моего адвоката. Я видел, как на его лбу выступила испарина.
Он... он не просто «проект горел». Он воровал. Он воровал у людей, которые купили у него квартиры.
И я... я был «замом по общим вопросам». Я подписывал какие-то бумаги. Не глядя.
«Ваша честь, — сказал я, вставая. — Я... я тоже хочу дать показания. Я работал у него. Я... кажется, знаю, о чем идет речь».
Ирина посмотрела на меня. В ее глазах был ужас. Не за меня. Не за мать. За отца.
Борис смотрел на меня. Его улыбка исчезла.
Судья, пожилая женщина, потерла виски.
«Слушание переносится. Экспертизу — назначить. Свидетелей — вызвать. Всех».
Мы вышли из зала.
«Откуда вы... про бухгалтера?» — спросил я Романа Борисовича.
«Волкова, — он закурил прямо на крыльце суда. — Она, когда вы ей позвонили, не только мне... она еще кое-куда позвонила. Пробила вашего тестя. Оказалось, он в разработке у ОБЭП. Давно. И бухгалтерша эта сама на них вышла. А нотариус... она просто свела концы с концами. Она не просто нотариус, Виктор Анатольевич. Она — танк».
Он хлопнул меня по плечу. «А теперь идите к маме. Купите торт. Самое интересное только начинается».
ЧАСТЬ 8. «ВИШНЁВОЕ ВАРЕНЬЕ»
(Звук: тишина, потом – далекий городской шум, пение птиц. Мир)
Мы не стали ждать «самого интересного».
Вечером того же дня, когда мы с мамой и Романом Борисовичем пили чай (он пил коньяк из моей чашки), в дверь позвонили.
Я посмотрел в глазок.
Ирина.
Одна. Без «Креты». В простом пуховике.
Я открыл.
Она стояла, опустив глаза.
«Можно?»
Она вошла. Сняла ботинки. Прошла на кухню.
«Здравствуйте, Нина Петровна, — тихо сказала она. — Здравствуйте... Роман Борисович». Адвокат кивнул.
Ирина села за стол.
«Папу... папу арестовали, — сказала она. — Прямо в офисе. После суда. Та... бухгалтерша... она принесла всё в полицию. Все... вторые ведомости».
Мама ахнула и перекрестилась.
«Он... он просил меня... — Ирина подняла на меня глаза. Красные, заплаканные. — Он просил меня прийти. Попросить вас... забрать заявление. Сказать, что вы... передумали».
«Это был не я, Ира, — сказал я. — Это была не моя инициатива. Это... экономическое преступление. Там дольщики».
«Я знаю, — она кивнула. — Я всё знаю. Я... я нашла бумаги. Дома. Он... он всё потратил. На... на новую семью. У него... другая женщина. И ребенок. Два года».
Она закрыла лицо руками и зарыдала. Тихо, беззвучно, как плачут люди, у которых отняли всё.
Мама встала. Подошла к ней. И... обняла ее.
«Ну, тише, доченька... тише...» — гладила она Ирину по волосам.
Я смотрел на это. Моя жена. Которая еще вчера хотела упечь мою мать в психушку. И моя мать. Которая ее сейчас жалела.
Роман Борисович встал.
«Так. Мое дело здесь, кажется, закончено, — он положил визитку на стол. — Виктор Анатольевич, позвоните мне завтра. Решим, что делать с вашим иском. А...» — он посмотрел на Ирину. — «...адвокат вашему отцу понадобится хороший. Могу порекомендовать. Но не я. Я по другую сторону».
Он ушел.
Мы сидели на кухне втроем. Ирина плакала. Мама наливала ей чай с валерьянкой.
«Мам, — сказал я. — Ира... она...»
«Она — твоя жена, Витенька, — тихо сказала мама. — И ей сейчас хуже, чем нам. Мы-то... мы дома. А она — нет».
Ирина подняла на меня глаза. «Витя... прости меня. Я... я была дура. Я так его... я думала, он — бог. А он...»
«Я знаю, — сказал я. — Я тоже так думал».
«Квартира... наша... ипотечная... ее арестуют. Машину... всё. Я... я осталась на улице. Как... как папа тебе и предсказывал». Она горько усмехнулась.
Я посмотрел на маму. Она кивнула.
«Значит, — сказал я, — будешь жить здесь. С нами. На диване тесновато, но... мы же семья. Ты говорила».
(ЗВУК МЕНЯЕТСЯ. Уходит напряжение, вступает тихая, светлая мелодия)
Вы спрашиваете, что было дальше?
Борису Игоревичу дали срок. Большой. За мошенничество в особо крупном. Обманутым дольщикам — кому-то — пообещали достроить дома за счет города.
Ирина осталась с нами. Первые полгода она была как тень. Ходила на свидания к отцу. Возвращалась серая. А потом... оттаяла. Пошла работать. Администратором в салон красоты. Небольшие деньги. Но — свои.
Я? Я нашел работу. Не «зам по общим вопросам». Я устроился в управляющую компанию. Инженером. По образованию. Пыль, подвалы, жалобы жильцов. Но — честно.
Мы живем втроем в маминой «двушке». Ира спит в моей бывшей комнате. Я — в зале, на том самом диване.
А мама... Мама счастлива. Она возится с Кирюшей. Да-да, с тем самым. Тамарка и Любка стали нам почти родными. Мы помогаем им. А они — нам. Кирюша зовет мою маму «баба Нина».
Нотариус, Анна Сергеевна, прислала нам на Новый год бутылку шампанского. Без записки.
Роман Борисович... Он не взял с нас ни копейки. Сказал, что получил свое «удовольствие», наблюдая за Борисом в суде.
Иногда мы с Ириной сидим вечерами на кухне. Мы не говорим о том, что было. Мы говорим о том, что будет. Может быть, когда-нибудь, мы сможем снова взять ипотеку. Маленькую. На «однушку».
Я не знаю, простил ли я ее до конца. Я не знаю, простила ли она меня за то, что я не стал «успешным».
Но однажды я пришел с работы. Уставший, грязный. А на столе — пироги. С капустой. И Ирина, моя жена, сидит рядом с моей мамой. И они обе смеются, глядя, как маленький Кирюша пытается стащить пирожок.
Я сел за стол. Мама налила мне чаю. Поставила розетку с вишневым вареньем.
И я понял. Тот, прежний я, который сидел за рулем «Креты» и вез мать на убой, — он умер. Умер в том коридоре, у кабинета номер три.
Я потерял всё, что, как мне казалось, было важным: деньги, статус, «элитку».
Но я нашел то, о чем даже не мечтал. Я нашел себя. Я нашел семью. И я нашел дом. Здесь. На пятом этаже старой «панельки», где пахнет пирогами и вишневым вареньем.
И, знаете... это — не горькая победа. Это просто победа.