Вы когда-нибудь видели, как ломается взрослый, сильный мужчина? Не в кино. По-настоящему. Мой сын, Витька, всегда был... скалой. Инженер, крепкий, немногословный. И вот он сидит на моей кухне, здесь, в старой квартире на Рождественской, смотрит в одну точку и держит в руках лист бумаги. А я смотрю на его седеющие виски и не узнаю своего мальчика.
Он пришел час назад. Молча сел, не раздеваясь. Протянул мне повестку. Я надела очки.
И мир посыпался.
Лариса. Его жена. Моя невестка двадцать лет. Она ушла две недели назад, забрав внуков. Мы думали — одумается. А она… подала в суд. Не просто на развод. Не просто на алименты на Машу и Колю. Она…
(голос дрожит, сдерживая гнев)
Она подала на алименты… на себя.
И в графе "причина" рукой юриста-стервятника было выведено: "Многолетнее эмоциональное и экономическое насилие со стороны мужа… и свекрови".
Свекрови.
То есть — меня.
Двадцать лет я молчала, когда она тратила его зарплату на ерунду. Двадцать лет я сидела с внуками, чтобы она "отдохнула". Двадцать лет я была "мамой Аней". А теперь… Теперь я, оказывается, "участник сговора". Насильник.
Витька поднял на меня глаза. Пустые. "Мам, — говорит, — она требует нашу квартиру. И семьдесят процентов зарплаты. Она сказала… что я детей больше не увижу".
В тот момент я поняла: тихая старость отменяется. Я поняла, что видела эту женщину насквозь. И я поняла, что битва будет страшной. Потому что нет ничего опаснее женщины, которая решила, что ей все должны. И я… я не отдам ей ни своего сына, ни своих внуков.
Часть 1. Тихий омут
(Звук осеннего дождя по стеклу. Шум города.)
Говорят, в тихом омуте… Да. В нашем омуте, в нашей семье, всё всегда было тихо. Слишком тихо. Витька — он же у меня работяга, золотые руки. С утра до ночи на заводе, сначала мастером, теперь вот начальник цеха. Он из тех, кто считает, что "дело" важнее "слова". А Лариса… она всегда любила "слова". И всё, что блестит.
Я ведь помню, как он ее привел. Девочка из области, худющая, глаза в пол-лица. "Мам, это Лара. Мы женимся". Ей было двадцать три, ему двадцать восемь. Я тогда еще подумала… не то чтобы "хищница". Нет. Скорее… "пустая". Как красивая ваза, в которую забыли налить воды. Но Витька смотрел на нее так, будто она — центр вселенной. И я… я приняла. Ради него.
Их жизнь потекла. Витя пахал. Лариса "создавала уют". Сначала в их двушке на Автозаводе, потом, когда Витю повысили, в новой квартире в Верхних Печёрах. Сначала родился Колька, потом Машенька. Я, как дура, радовалась. Думала, дети ее наполнят. А они, кажется, только раздражали. "Мам, забери их, — звонила она среди недели, — у меня голова болит". Или: "У меня маникюр". Или: "Мне надо подумать о себе".
Я забирала. Я варила каши, читала сказки, гуляла с ними у нас, на Набережной. Я видела, как Машка тоскует по матери, которая вечно сидит в телефоне. Видела, как Колька пытается привлечь ее внимание дурацкими выходками, а получает только шлепок или крик.
А Витя? А Витя приходил с работы в десять вечера. Уставший. Он видел чистую квартиру (я убирала), сытых детей (я кормила) и красивую жену. "У меня лучшая семья", — говорил он мне, когда мы оставались вдвоем.
Что я могла ему сказать? Что его "лучшая" жена часами хихикает по телефону с какими-то "подружками"? Что от нее пахнет чужими, дорогими духами, которые он ей точно не дарил? Что она смотрит на него, как на… как на мебель?
Я молчала. Я — учительница старой закалки. Я верила в "не выносить сор из избы". Думала, стерпится-слюбится. Думала, ради внуков. Какая же я была идиотка.
Последний год стал совсем невыносимым. Лариса вдруг "пошла в рост". Курсы "личностного развития", фитнес-клубы, новые платья. "Я должна найти себя", — говорила она Вите. А он пошел на вторую работу. Чтобы она "искала".
А потом она ушла. В один день. Пока Витя был на смене. Собрала два чемодана (только свои дорогие вещи), посадила детей в такси и уехала. Оставила записку на холодильнике: "Ты меня не ценил. Я подаю на развод".
Витя приехал ко мне. Он не плакал. Он выл. Молча. Без слез. Как раненый зверь. Две недели мы ждали. Думали, погуляет и вернется. А потом… потом почтальон принес ту повестку.
Я перечитала ее снова. "Эмоциональное насилие". "Принуждение к ведению домашнего хозяйства". "Газлайтинг со стороны свекрови".
Я не знала тогда этого слова. "Газлайтинг". Я посмотрела в интернете. "Форма психологического насилия, главная задача которого — заставить человека сомневаться в адекватности своего восприятия окружающей действительности".
Она… она обвиняла меня в том, что делала сама.
Виктор сидел на моей кухне. Я налила ему валерьянки. Он посмотрел на меня. "Мам. Она наняла 'акулу'. Адвоката, который специализируется на… 'отжиме'. Он мне сказал, что я останусь без квартиры и без детей. Он сказал, что у меня нет шансов".
Я взяла чашку из его дрожащих рук. Посмотрела ему прямо в глаза. "Значит, Витя, — сказала я так твердо, как не говорила, наверное, никогда, — шансы мы будем рисовать сами. У тебя есть мама. А у мамы… есть характер".
Часть 2. Чужой планшет
(Звук вставляемого в замок ключа. Эхо пустой квартиры.)
Первое, что мы сделали, — это нашли Вите адвоката. Не "акулу", как у нее. А… "терьера". Молодая женщина, Ксения. Недорогая, но с очень цепкими глазами. Она выслушала Витьку, посмотрела документы и сказала: "Плохо. Лариса бьет по модной теме. Судьи у нас, в основном, женщины. Они такое 'насилие' любят. Нам нужны факты. Что она делала? Где работала? С кем общалась?"
И тут мы поняли, что ничего не знаем. Витя знал только, что она "устала".
"Нам нужно собрать на нее всё, — сказала Ксения. — Всё, что докажет, что она — не жертва".
И я пошла. Я пошла в их квартиру. В ту самую, в Верхних Печёрах, за которую Витька до сих пор платит ипотеку. Он не мог туда войти. А я — смогла.
Там был… ад. Не тот ад, где огонь. А тот, где холод. В холодильнике — заплесневелый йогурт. На полу — комья пыли. В детской — разбросанные игрушки, которые она не дала им взять. Она брала только свое.
Я начала убирать. Машинально. Как учитель стирает с доски перед новым уроком. Я собирала мусор, мыла посуду, которую она оставила. Я чувствовала… брезгливость. И ярость. Она обвиняла нас в "насилии", а сама жила, как…
Я разбирала детскую. Колькин стол. Тетради, карандаши. И на полке — старый семейный планшет. Трехлетней давности. Колька на нем играл, Машка смотрела свои сериалы. Экран был пыльный. Я взяла его, чтобы протереть и, может, продать. Вите сейчас каждая копейка на счету. Я нажала кнопку питания.
Экран загорелся. И… он был не заблокирован.
Открыт был мессенджер. "ВКонтакте". И я увидела вверху списка… ее имя. "Лариса (Фамилия Вити)". Она. Она просто забыла из него выйти.
Вы знаете, что такое искушение? Я — знаю. Моя рука дрожала. Я — учитель. Я — Анна Матвеевна. Я никогда в жизни не читала чужих писем. Это… это грех. Это ниже моего достоинства.
Я положила планшет на стол. Экраном вниз. "Не буду", — сказала я вслух пустой квартире. "Я не такая, как она".
Я пошла на кухню, налила себе воды. Руки не слушались. Что, если там… если там то, что спасет моего сына? Что, если там — ответ?
Я вернулась в комнату. Планшет лежал там же. Я смотрела на него, как на змею.
И тут… (Звук уведомления: "блым")
Экран загорелся сам. Пришло новое сообщение. Я не могла не прочитать. На экране, поверх всех окон, высветилось имя: "Сергей-Фитнес". И текст:
"Ну что, твой 'бывший' уже плачет? Главное, дави на то, что он тебя бил. Нет, не так. Дави на 'психологическое'. Скажи, что он тебя 'подавлял'. Это сейчас модно. И про свекровь не забудь. Старая карга должна ответить за всё. Жду тебя вечером, моя тигрица".
"Старая карга".
Это… обо мне.
Я села на пол, прямо на Колькин коврик с машинками. Холодный пот прошиб меня. Это был не просто любовник. Это был… режиссер.
Я взяла планшет. Мои пальцы больше не дрожали. Они были как лед. Я нажала на иконку "ВКонтакте" и открыла переписку с "Сергеем-Фитнес".
Часть 3. Яма
(Тихий, монотонный скроллинг экрана. Еле слышное дыхание Анны.)
То, что я читала следующие два часа, нельзя назвать "перепиской любовников". Это не были томные вздохи или признания. Это была… бизнес-планировка. Инструкция по уничтожению моего сына.
Я сидела на полу в детской, а мир вокруг меня рушился. Я читала, как они познакомились в этом ее фитнес-клубе. Как этот "Сергей"… он был тренером… как он быстро смекнул, что Лариса — обиженная, жадная и очень внушаемая.
"Твой муж — тюфяк, — писал он ей еще полгода назад. — Он не ценит такую женщину. Ты заслуживаешь яхт, Мальдив, а не вот этой дыры в Нижнем".
"Но у него квартира, — отвечала Лариса. — И дети".
"Квартира будет нашей, — писал Сергей. — И дети… дети — это твой главный козырь. Запомни, Ларочка: в России суд почти всегда на стороне матери".
Я читала — и меня тошнило. Физически. Они обсуждали всё.
Они обсуждали, как вывести Витькины небольшие сбережения, которые он копил на учебу Маше. Лариса писала, что перевела их "надежному человеку". Этому Сергею.
Они обсуждали, как "правильно" уйти. "Никаких скандалов, — учил он. — Ты должна быть жертвой. Уходи, когда его нет дома. И сразу к юристу. У меня есть отличный парень. Дорого, но он из мужиков всю душу вынимает".
Они обсуждали иск. Каждое слово. Каждое обвинение.
"Напиши, что он запрещал тебе работать", — диктовал Сергей.
"Но я не хотела работать", — отвечала она.
"Дура! Кого это волнует? Запрещал! Ты хотела развиваться, а он тебя 'запер в четырех стенах'. И свекровь… добавь про свекровь. Что она тебя 'газлайтила'".
Вот оно. Это слово. Не она его придумала. Он.
Но самое страшное… самое страшное было не про деньги. И не про меня.
"Дети меня бесят, — писала Лариса неделю назад. — Колька ноет, Машка смотрит волком. Когда мы уже их сплавим?"
"Терпи, — отвечал Сергей. — Они — твой рычаг. Пока они у тебя, твой тюфяк будет платить. Ты получишь квартиру, потом продадим ее, купим мне студию в Дубае. А детей… ну, отправишь их к бабке на каникулы. Навсегда".
"Отправишь их к бабке".
"Выжмем из него всё, и через месяц будем отдыхать на море. Без 'багажа'".
"Багаж". Это… это он о Маше и Коле.
Я не помню, как я встала. Я не помню, как дошла до кухни. Я помню только, что меня рвало в раковину. Рвало желчью и отчаянием. Это была не просто измена. Это было не предательство. Это было… это было хлакровное, спланированное убийство. Убийство семьи.
Я сидела на кухне, обхватив голову руками. Что делать? Показать Вите? Это его убьет. Нести в суд? Ксения сказала, что такие доказательства… "плод отравленного древа". Их могут не принять. Судья может сказать, что это "бытовой шпионаж", и настроиться против нас.
Я сидела в этой пустой, грязной квартире, и передо мной был выбор. Моральный выбор. Я, Анна Матвеевна, учительница русского языка и литературы, воспитанная на Тургеневе и Достоевском… Должна ли я использовать эту грязь? Опуститься до их уровня, чтобы победить?
Ради чего? Ради справедливости? Или ради мести?
В этот момент в замке повернулся ключ.
Я замерла. Я была уверена, что у Вити нет сил сюда приходить.
Дверь открылась. На пороге стоял Витя. Он увидел меня, бледную, в слезах. Увидел планшет на столе. И его взгляд… он всё понял.
"Мама? — тихо спросил он. — Что это?"
Я посмотрела на своего сорокавосьмилетнего сына. На его седую голову. И я поняла, что у меня нет выбора.
"Витя… — прошептала я. — Это… это хуже, чем ты думаешь. Это… всё было планом".
Часть 4. Два адвоката
(Звук принтера, печатающего страницы. Монотонный, деловой.)
Я не дала ему прочитать всё. Я не могла. Я пересказала. Сухо, как учитель пересказывает параграф. "Сговор. Цель — имущество. Дети — рычаг".
Витя слушал. Он не кричал. Он не плакал. Он просто… каменел. Знаете, как вода замерзает в лютый мороз? Вот так и его лицо. Когда я закончила, он молча взял планшет, вышел на балкон и с размаху швырнул его вниз.
Я не осудила.
"И что теперь, мам?" — спросил он, вернувшись.
"Теперь, Витя, мы идем к Ксении. И мы делаем всё, как она скажет".
Мы распечатали эту переписку. Всю. Сто восемьдесят листов убористого текста. Сто восемoят листов грязи.
Ксения читала их у себя в офисе. Ее кабинет был маленький, но очень аккуратный. Она читала, и ее лицо, такое молодое, становилось жестким. "Понятно, — сказала она, отложив последний лист. — 'Плод отравленного древа'. Анна Матвеевна, вы понимаете, что мы не можем просто принести это в суд?"
"Почему?" — выдохнул Витя.
"Потому что это было получено незаконно. Шпионаж. Лариса тут же заявит, что мы взломали ее аккаунт. Что это подделка. Что мы ее 'преследуем'. И судья, особенно если она в возрасте, может встать на ее сторону из принципа. 'Нельзя подглядывать'".
"То есть, — сказал Витя, — то, что они мошенники, — это неважно? А то, что мы об этом узнали, — это важно?"
"Это называется 'судопроизводство', Виктор, — вздохнула Ксения. — Но… это не значит, что эти бумаги бесполезны. О, нет. Они — наше главное оружие. Мы не будем показывать их. Мы будем использовать знания из них".
"Как?" — не поняла я.
"Мы поймаем ее на лжи. На мелкой лжи. Мы знаем, где она будет врать. Мы знаем, что спрашивать. Мы зададим ей вопросы, ответы на которые знаем только мы… и она. Мы доведем ее до того, что она сама проговорится. А если нет… если она будет врать, глядя в глаза… Вот тогда, в самый последний момент, мы достанем эти листы. Как контрольный выстрел".
План был… рискованный. Но другого у нас не было.
Пока Ксения готовила вопросы, я пыталась пробиться к внукам. Лариса сменила номер. В школе мне сказали, что "мать запретила" давать мне информацию. Я подкараулила Машку у ворот.
Она выросла за эти недели. Похудела. И смотрела… как Лариса. Свысока.
"Машенька, — начала я, — как вы? Как Коля?"
"Не подходите ко мне, — отрезала она. — Мама сказала, что вы хотите отнять у нас квартиру. Что из-за вас мы будем жить на улице".
"Маша! Это ложь!"
"Это вы лжете! — закричала она. — Вы с папой ее 'подавляли'! Она мне всё рассказала! Я вас ненавижу!"
Она убежала. А я осталась стоять у школьного забора. И я поняла, что Лариса уже отравила их. Она воевала не за квартиру. Она воевала за их души.
Начался первый снег. Нижний покрылся грязной, мокрой кашей.
Наступил день первого заседания. Не суд. "Собеседование".
Мы вошли в здание районного суда. Старое, обшарпанное. Пахло пылью и… безнадежностью. В коридоре сидели десятки людей с такими же, как у нас, потухшими глазами.
И тут… я увидела ее. Лариса. Она была в новом, дорогом пальто. Рядом с ней — ее "акула"-адвокат, холеный мужчина в итальянском костюме. А за ними… стоял он. "Сергей-Фитнес". Накачанный, самоуверенный. Он держал Ларису за руку.
Она увидела нас. Увидела Витю, съежившегося, постаревшего. Увидела меня.
И она… она улыбнулась. Нагло. Победительно. Она знала, что у нее все козыри. Она не знала, что я читала ее карты.
Часть 5. Зал ожидания
(Гулкий гул судебного коридора. Объявления.)
Мы сидели на жесткой скамейке. Витя теребил в руках носовой платок. Я просто смотрела перед собой. Лариса и ее свита демонстративно стояли у окна, громко смеясь. Этот Сергей обнимал ее за талию. На глазах у всех. На глазах у нас.
Он не просто не скрывался. Он наслаждался. Он пришел посмотреть, как будут топить "тюфяка".
"Виктор и Лариса (по фамилии Вити), — вызвала нас секретарь. — Пройдите в зал".
Зал был маленький, душный. Судья — женщина лет пятидесяти, с невероятно усталым лицом. Из тех, кто видел уже всё. Она посмотрела на нас поверх очков. "Слушание по иску… о взыскании алиментов на содержание бывшей супруги и определении места жительства детей. Истец, — она кивнула на Ларису, — начинайте".
И началось.
"Акула"-адвокат говорил красиво. Он не кричал. Он… пел. Он рисовал картину. Вот она, Лариса, "хрупкая женщина", которая "посвятила себя семье", "пожертвовала карьерой". А вот он, Виктор, "эмоциональный тиран", который "держал ее в золотой клетке", "попрекал каждым куском", "унижал".
Витя вздрогнул.
А потом адвокат перешел ко мне. "А вот, Ваша честь, — он махнул рукой в мою сторону, хотя я сидела в зале, а не за столом, — 'матриарх'. Анна Матвеевна. Человек, который 'газлайтил' (он смаковал это слово) молодую семью. Который настраивал сына против жены. Который сделал всё, чтобы выжить Ларису из ее собственного дома!"
"Это ложь!" — не выдержал Витя, вскакивая.
"Сядьте!" — стукнула молотком судья. — "Ваше слово вам еще не давали".
Витя сел. Его трясло.
Потом говорила Лариса. Она плакала. Боже, как она плакала. Это был театр. Она рассказывала, как ей было "одиноко", как Витя "не замечал ее", как я "вечно лезла с советами".
"Я хотела развиваться! — рыдала она. — Я хотела на курсы… дизайнера! А он сказал… он сказал, что мое место на кухне!"
Я видела, как судья… смягчилась. Она смотрела на Ларису с сочувствием. Женская солидарность. Она смотрела на Витю — с презрением.
Потом "акула" озвучил требования. Квартира — ей, так как "с ней остаются дети". Алименты на детей — 25 тысяч на каждого. И алименты на нее, Ларису, — 50 тысяч в месяц, "пока она не восстановится психологически и не найдет работу".
Это было… это было больше, чем вся Витькина зарплата.
"Ответчик, — судья посмотрела на Ксению. — Ваша позиция?"
Ксения встала. "Ваша честь, — сказала она спокойно. — Мы не признаем иск в части содержания супруги. Мы считаем, что истец… вводит суд в заблуждение".
"Доказательства!" — рявкнул "акула".
"Будут представлены на основном слушании, — так же спокойно ответила Ксения. — А пока мы просим суд запросить выписки с банковских счетов истицы за последний год. И… данные о ее пересечении границы".
Лариса перестала плакать. Я видела, как она вцепилась пальцами в руку своего адвоката. Про "отдых на море" они, видимо, забыли.
Судья вздохнула. "Хорошо. Запросы сделаем. Основное слушание — через месяц". Она посмотрела на Витю. Жестко. "Надеюсь, к следующему разу ваш клиент подготовит… более внятное предложение о мировом соглашении. Иначе… я буду решать на основании представленных истицей фактов".
"Факты" — это были ее слезы.
Мы вышли в коридор. Лариса и Сергей уже ушли.
"Она выиграла, — сказал Витя, глядя в стену. — Ты видела? Судья ей верит".
"Она верит актрисе, — сказала Ксения, убирая бумаги в портфель. — А мы… мы к следующему разу подготовим премьеру. Анна Матвеевна, ваш выход будет в следующем акте".
Часть 6. Ловушка
(Тихий звонок старого телефона. Анна берет трубку.)
Месяц до суда был похож на подготовку к Сталинградской битве. Мы не жили, мы собирали боеприпасы.
Ксения была права. Мы не могли использовать переписку. Но мы могли использовать факты из нее.
"Она писала, что жаловалась подруге 'Ольге' на вашу 'тиранию', — сказала Ксения, листая наши распечатки. — Кто эта Ольга?"
Мы нашли ее. Ольга оказалась коллегой Ларисы по тому фитнес-клубу. И, как выяснилось, Лариса не только жаловалась ей, но и заняла у нее крупную сумму денег "на развитие"… и не вернула. Ольга была очень зла и охотно согласилась "побеседовать".
"Она писала, что Витя запретил ей курсы 'дизайна ногтей', — продолжала Ксения. — Анна Матвеевна, съездите туда. Узнайте, были ли курсы".
Я поехала. На улицу Белинского. И я узнала. Курсы были. Лариса на них записалась. Оплатила (Витиными деньгами). И… бросила через два дня. "Сказала, что это 'не ее уровень'", — фыркнула администратор.
Мы собирали не грязь. Мы собирали правду. Мы брали каждую строчку ее лжи — и находили на нее документ, опровержение, свидетеля.
Витя в этом почти не участвовал. Он… сломался. Он ходил на работу, возвращался, ложился на диван и смотрел в потолок. Я носила ему еду. Я заставляла его бриться. Я боялась, что к суду он просто не доживет. Что он… сдастся.
"Витя, — сказала я ему однажды вечером. — Маша и Коля. Ты думаешь о них?"
"Они ненавидят меня, — прошептал он. — Она им сказала…"
"Они — дети! — я почти закричала. — Их мозг промыт. Если ты сейчас ляжешь, ты их потеряешь. Не Ларисе. А ему. Этому… Сергею. Ты хочешь, чтобы он воспитывал твоих детей? Ты хочешь, чтобы он жил в твоей квартире? На твои деньги?"
Это… это сработало. Он сел. Он посмотрел на меня. В его пустых глазах что-то мелькнуло. Ненависть. Здоровая, спасительная ненависть.
"Что делать, мам?"
"Идти в суд. В чистой рубашке. И смотреть им в глаза".
Суд. День "Д". Тот же зал. Та же судья. Та же Лариса, но уже не в трауре. В боевой раскраске. Яркая помада, короткая юбка. Сергей-Фитнес сидел в зале, на первом ряду. Группа поддержки.
Снова говорил ее адвокат. Снова лились обвинения.
А потом Ксения сказала: "У защиты есть вопросы к истице".
Лариса вышла на трибуну. Улыбалась.
Ксения начала. Тихо. Вежливо. "Лариса… (она назвала ее по девичьей фамилии), скажите, пожалуйста, вы утверждаете, что ваш муж запрещал вам работать?"
"Да! — страстно кивнула Лариса. — Он — тиран! Он хотел, чтобы я зависела от него!"
"Понятно. — Ксения заглянула в бумаги. — А 'Школа Дизайна Ногтей' на улице Белинского, в которую вы записались 15 марта и бросили 18-го… он тоже запретил? Или вам просто… 'уровень' не подошел?"
Лариса моргнула. Улыбка сползла. "Я… я не помню".
"Мы освежим вашу память. — Ксения передала судье квитанцию об оплате и справку из школы. — Далее. Вы утверждаете, что муж не давал вам денег?"
"Копейки! — Лариса начинала злиться. — На продукты! Я была как рабыня!"
"Понятно. А… 'Ольга', ваша коллега… которой вы заняли пятьдесят тысяч на 'развитие' и не вернули… это тоже муж велел?"
"Протестую! — взвился 'акула'. — Это не относится к делу!"
"Относится, — спокойно парировала Ксения. — Истица строит свою позицию на том, что она — 'жертва экономического насилия'. А мы доказываем, что она — лжет. Что она тратила деньги мужа на свои прихоти, влезала в долги и обманывала людей".
Судья посмотрела на Ларису. Ее лицо было ледяным. "Отклонено. Продолжайте, адвокат".
Ксения сделала шаг ближе. "Лариса. Последний вопрос. Вы… вы любили своего мужа?"
Лариса замялась. Этого вопроса в сценарии не было. "Я… ну…"
"Вы любите своих детей?"
"Конечно! — тут же нашлась она. — Я живу ради них!"
"Вы живете ради них… — Ксения сделала паузу. — А… 'Сергей-Фитнес', которому вы перевели сто тысяч рублей 5 апреля… за 'юридические консультации'… он тоже часть вашей 'жизни ради детей'?"
В зале повисла тишина. Лариса стала белой. Белой, как лист бумаги, который Ксения держала в руке.
"Протестую! — заорал адвокат. — Это личная жизнь!"
"Это сговор! — в голосе Ксении появился металл. — Это мошенничество!"
"Адвокат! — стукнула молотком судья. — Вы… что вы несете? Какие у вас доказательства?!"
Ксения посмотрела на меня. Я кивнула. Пора.
"Ваша честь, — сказала Ксения. — Мы не хотели этого. Мы до последнего надеялись на порядочность. Но… у нас есть доказательства. Доказательства того, что весь этот иск — это спланированная акция. Сговор. С целью завладения имуществом. И… что дети… (она посмотрела на Ларису) … что дети в этом плане — всего лишь 'рычаг' и 'багаж'".
Она достала из портфеля вторую пачку. Ту самую. Сто восемьдесят листов.
"Что это?" — прошептала судья.
"Плод отравленного древа, Ваша честь, — сказала Ксения. — Распечатка переписки истицы… с ее сообщником. Который сидит в этом зале".
Сергей-Фитнес вскочил.
"Сядьте!" — крикнула судья. Она посмотрела на пачку бумаги. Она посмотрела на Ларису. "Передайте".
Часть 7. Плод отравленного древа
(Тишина в зале. Только шорох переворачиваемых страниц.)
Я смотрела на судью. Она читала. Мы все смотрели, как она читает. "Акула"-адвокат сел. Он понял, что проиграл. Сергей-Фитнес вжался в свое кресло, пытаясь стать невидимым. Витя… Витя дышал. Глубоко, рвано.
А Лариса… она смотрела на меня. С ненавистью. Она поняла. Она поняла, кто это сделал.
Судья читала. Ее уставшее лицо не менялось. Но я видела, как ходят желваки на ее щеках. Она читала молча минут пять. Пять минут, которые длились вечность. Она не читала всё. Она просматривала. Выхватывала.
Потом она подняла голову.
Ее взгляд был страшным. Он был направлен не на Ксению. Не на меня. Он был пригвожден к Ларисе.
"Истица, — голос судьи был тихим, но его слышал каждый в зале. — Встаньте".
Лариса медленно поднялась. Ее трясло.
"Адвокат истицы… — начала она, — пытается заявить, что эти… документы… получены незаконно. Что это 'вторжение в частную жизнь'. Возможно. Я с этим разберусь".
Она сделала паузу.
"Но прежде чем я с этим разберусь… я хочу, чтобы вы, Лариса, — она впервые назвала ее по имени, — объяснили суду вот эту фразу".
Она взяла лист. Надела очки. И процитировала.
(Голос судьи, сухой, безэмоциональный)
"Ты только плачь погромче. Говори, что он тебя угнетал, а свекровь — ведьма. Судьи-женщины такое любят. Выжмем из него всё, и через месяц будем на море. Детей сплавим бабке. Этот 'багаж' нам в Дубае не нужен".
Она отложила лист. Сняла очки.
"Объясните суду, — ее голос упал до шепота, — что такое 'багаж'? Вы… вы о детях?"
"Это не я! — взвизгнула Лариса. — Это… это он! Он меня заставил! Он… это всё… это подделка! Вы не имеете права!"
"Я — имею, — отрезала судья. — Я имею право защищать детей. Которых вы, — она снова взяла лист, — называете 'рычагом'".
"Ваша честь! — взмолился 'акула', понимая, что тонет вместе с ней. — Моя клиентка была… в состоянии аффекта! Ее довели! Это… это всё слова!"
"Слова, — кивнула судья. — Да. Это слова. А вот… — она взяла другой документ, который Ксения приложила ранее, — выписка из банка. Перевод ста тысяч рублей на счет гражданина… (она посмотрела на Сергея)… Сергея. В день подачи иска. 'За консультации'. А вот… — она взяла еще один, — билеты. Два билета. В Дубай. В один конец. На имя… Ларисы и Сергея. На следующую неделю. Оплачены с той же карты, на которую ваш муж, Виктор, переводил вам деньги 'на детей'".
Это был нокаут. Этого не было в переписке. Это Ксения раскопала сама.
Лариса посмотрела на Сергея. А он… он смотрел на дверь.
"Я… — начала Лариса, — я…"
Она не нашла, что сказать. Она просто открывала и закрывала рот.
"Всё понятно, — сказала судья. — Сядьте. Оба". Она имела в виду Ларису и ее адвоката. "Суд удаляется для принятия решения. Но… — она посмотрела на Ларису, — я бы на вашем месте, истица, не уходила далеко. Потому что у меня к вам… и к вашему… 'консультанту'… будут еще вопросы. Возможно, уже в рамках другого кодекса".
Она встала и вышла.
Дверь за ней захлопнулась.
И в этот момент Лариса повернулась ко мне. Ее лицо было… нечеловеческим. Искаженным.
"Ты… — прошипела она. — Это ты. Старая… ведьма! Я… я тебя уничтожу! Я заберу детей, и ты их никогда не увидишь!"
"Поздно, Лариса", — сказала я.
Часть 8. Горькая победа
(Звук шагов по гулкому коридору. Далекий шум города.)
Решение зачитывали пятнадцать минут. Но всё было ясно с первой же фразы.
"В иске… Ларисы… о взыскании алиментов на содержание бывшей супруги — отказать. Полностью".
Судья была бесстрастна.
"Признать доводы истицы о 'психологическом и экономическом насилии' — ложными. Направленными на введение суда в заблуждение с целью незаконного обогащения".
Сергей-Фитнес пытался выскользнуть из зала. "Пристав, — остановила его судья, не повышая голоса, — задержите гражданина. Для дачи показаний о возможном соучастии в мошенничестве".
"Акула"-адвокат сидел, уткнувшись в свой дорогой портфель. Его карьера в этом суде была окончена.
"В связи с вновь открывшимися обстоятельствами, — продолжала судья, — а именно… аморальным поведением матери, пренебрежением интересами детей… и использованием их в качестве 'рычага' для шантажа… суд постановляет:
Первое. Начать немедленный процесс по пересмотру места жительства несовершеннолетних… Марии и Николая.
Второе. До вынесения решения… определить место жительства детей — с отцом, Виктором.
Третье. Направить материалы дела в органы опеки… и в прокуратуру… для проверки действий гражданки Ларисы… и гражданина Сергея… на предмет состава преступления по статье 'Мошенничество' и 'Неисполнение родительских обязанностей'".
Лариса не плакала. Она просто смотрела в одну точку. Она, кажется, так и не поняла, что произошло. Она проиграла. Не просто суд. Она проиграла всё.
…Мы вышли из здания суда. Шел мокрый снег. Нижний Новгород тонул в сером, промозглом вечере. Фонари на Большой Покровской уже зажглись.
Витя остановился на ступеньках. Он дышал. Он просто стоял и дышал воздухом. Свободным воздухом.
Я победила. Я, старая карга. Я спасла своего сына от разорения. Я спасла квартиру. Я… я вернула ему детей.
Но почему… почему у меня на душе было так погано?
Я смотрела, как пристав выводит из суда Ларису. Она увидела меня. И в ее глазах не было раскаяния. Только… пустота. Та самая пустота, которую я увидела в ней двадцать лет назад. Ваза, в которую так и не налили воды. И мне… мне на секунду стало ее жаль.
Потом я увидела Витю. Он смотрел не на нее. Он смотрел на свои руки.
"Мам, — сказал он. — Я… я ее ненавидел. А сейчас… мне всё равно. Это… это страшно, мам? Что мне всё равно?"
"Нет, сынок, — я поправила ему шарф. — Это значит, ты выздоравливаешь".
Он помолчал. "А… что теперь? Дети… Маша… она же… она же думает, что я монстр".
"А теперь, Витя, — сказала я, беря его под руку, — самое трудное. Теперь нам надо забрать детей. Забрать… и отогреть. Наша война в суде кончилась. Но битва… битва за Машу и Колю… она только начинается".
Мы пошли по улице. Два человека. Старая женщина и мужчина, который только что заново родился. Мы победили. Но эта победа была горькой, как полынь. Потому что в этой войне… не было победителей. Были только выжившие. И… дети, которых нам еще предстояло собрать по кусочкам.