Солнце, ядовито-яркое для раннего утра, било в окна чужой квартиры на седьмом этаже, выхватывая из полумрака спальни пляшущие в воздухе пылинки, брошенный на пол мужской ремень и смятую простыню, пахнущую чужим парфюмом и сном. Галина стояла в дверном проёме, сжимая в руке ключ, который всё ещё подходил к замку в их общей с Константином квартире, но который она почему-то решила попробовать здесь. Интуиция, это мерзкое, холодное чувство в солнечном сплетении, не подводила её уже лет двадцать. С тех самых пор, как она научилась распознавать малейшую фальшь в звуках, которые произносили её маленькие пациенты.
Константин, её муж, сидел на краю кровати в одних мятых брюках, прикрывая ладонью лицо. Его плечи вздрагиavali. Рядом, закутавшись в одеяло до самого подбородка, сидела Марина, молодая, с острым, хищным лицом и вызывающе спокойными глазами. Она смотрела на Галину без страха, с лёгким презрением, будто та была не женой, а назойливой соседкой, пришедшей за солью.
Тишину, густую и тяжёлую, как непросохшая глина, нарушил сдавленный всхлип Константина. Он медленно опустил руку. Лицо его, обычно уверенное, сейчас было жалким и растерянным.
— Галя… я…
— Не надо, Костя, — её голос прозвучал на удивление ровно, без дрожи. Профессиональная привычка логопеда – контролировать артикуляционный аппарат даже тогда, когда внутри всё рушится.
— Это не то, что ты думаешь! — выпалил он, вскакивая на ноги. — Ты всё не так поняла! Ты просто пришла сюда, чтобы устроить скандал!
Марина фыркнула, плотнее запахивая одеяло.
— Я пришла забрать свои вещи из твоей машины, — спокойно ответила Галина, глядя мимо него, на окно, за которым начинался новый, солнечный красноярский день. Там, внизу, Енисей уже освободился ото льда, и его тёмная вода лениво несла редкие льдины к северу. — Ты вчера обещал заехать. Не заехал.
Этот бытовой, приземлённый тон взбесил его окончательно. Он сделал шаг к ней, и его лицо исказилось гневом, вытесняя стыд.
— Ты разрушаешь мне жизнь своей ревностью! — крикнул он, и крик этот, полный фальшивого страдания, эхом отразился от голых стен. — Я задыхаюсь! Ты следишь за каждым моим шагом, контролируешь каждый звонок! Ты превратила мою жизнь в ад!
Галина молчала. Она смотрела на его искажённый рот и думала о том, как много лет учила детей правильно ставить язык для звука «р», а вот её собственный муж так и не научился произносить правду. Его «р» раскатывалось по комнате, как рычание загнанного зверя, но в нём не было силы. Только страх.
Она развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Спиной она чувствовала взгляд Марины — холодный и оценивающий. И слышала отчаянный, панический шёпот Константина: «Галя, постой! Куда ты?!».
Она не остановилась.
Солнечный свет на лестничной клетке ослепил её. Спускаясь по ступеням, она держалась за перила, потому что ноги вдруг стали ватными. Ад? Он говорил про ад? Он ничего не знал об аде. Ад — это не когда тебя ловят в квартире любовницы. Ад — это когда ты двадцать пять лет лепишь человека из сырого, податливого материала, вкладывая в него всю свою любовь, терпение и деньги, а потом видишь, как твоё творение с презрительной усмешкой заявляет, что оно создало себя само.
Машинально она села за руль своего старенького «Ниссана» и поехала, сама не зная куда. Город проносился мимо: знакомые улицы, рекламные щиты, спешащие на работу люди. Красноярск просыпался, жил своей жизнью, и ему не было никакого дела до её личной катастрофы. Она проехала мимо Коммунального моста, мимо театра оперы и балета, и ноги сами привели её в небольшой цокольный этаж старого дома на улице Ленина, где располагалась её мастерская. Её убежище.
Внутри пахло глиной, сыростью и терпентином. Здесь, среди стеллажей с необожжёнными горшками, тарелками и странными, abstractными фигурками, она наконец-то смогла дышать. Не включая свет, Галина прошла к гончарному кругу, накинула рабочий фартук, заляпанный десятками оттенков глины, и бухнула на круг тяжёлый, влажный ком.
Её руки, привычные к этому движению, начали работать сами. Центровка. Ком глины бился, сопротивлялся, но её пальцы, сильные и уверенные, усмиряли его, заставляя найти идеальный центр. Как она когда-то усмиряла страхи и неуверенность Кости.
Они познакомились, когда ей было двадцать три, а ему двадцать пять. Она — молодой, перспективный логопед в государственной поликлинике. Он — амбициозный инженер с горящими глазами, работающий за копейки в загибающемся НИИ. Он был красив той провинциальной, здоровой красотой: široké pleči, уверенная походка, улыбка, от которой хотелось улыбаться в ответ. Он ухаживал стремительно и красиво. Водил её на Столбы, рассказывая легенды о каждом камне, читал стихи у костра, обещал, что однажды они купят квартиру с видом на Енисей, и весь мир будет у их ног.
Она влюбилась. Без памяти.
Первые годы были лёгкими и бедными. Они жили в её однокомнатной квартире, доставшейся от бабушки. Костя потерял работу в НИИ и долго не мог найти ничего путного. Он метался, злился на несправедливость мира, а Галина успокаivала его, готовила его любимые драники и говорила, что всё будет хорошо. Она начала брать частные уроки. Дети с дислалией, дизартрией, алалией… Она работала с утра до ночи, а заработанные деньги приносила домой, в семью. «Это наш общий котёл, Костенька, — говорила она. — Сейчас я маленько побольше в него кладу, потом ты».
Он кивал, целовал её уставшие руки и говорил, что она его ангел.
Идея с ремонтными бригадами пришла ему внезапно. «Галь, тут рынок пустой! Все делают тяп-ляп. А я могу организовать качественно!» Для старта нужен был инструмент и небольшая сумма на рекламу. У неё были сбережения, отложенные на новую машину. Она отдала ему всё без колебаний.
Первые заказы, первые успехи. Костя горел. Он сам ездил на объекты, сам таскал мешки с цементом, сам договаривался с клиентами. Он приходил домой поздно, пахнущий строительной пылью и победой, падал на кровать и мгновенно засыпал. Галина тихонько снимала с него ботинки, приносила ужин в постель и смотрела на него с нежностью и гордостью. Её мужчина. Её герой.
Глина под руками стала податливой. Стенки сосуда поползли вверх, тонкие и ровные. Галина чуть сильнее надавила пальцами, формируя изгиб.
Потом начался рост. Одна бригада, вторая. Небольшой офис. Секретарша. Константин купил себе первую иномарку — подержанную, но солидную. Он стал носить костюмы. Его лексикон пополнился словами «маржа», «откат», «тендер». Он всё реже бывал дома. «Работа, Галя, ты же понимаешь. Кручусь как белка в колесе». Она понимала. И ждала.
Её собственная жизнь текла ровно и размеренно. Она ушла из поликлиники и открыла свой маленький кабинет. Её репутация в Красноярске была безупречной. К ней записывались за месяцы вперёд. Она брала самых сложных детей, тех, от кого отказывались другие. Был у неё мальчик, Паша, с тяжелейшей моторной алалией. В семь лет — ни одного слова, только мычание и жесты. Его родители, измученные и отчаявшиеся, смотрели на неё с последней надеждой. Галина работала с ним два года. Артикуляционная гимнастика, логомассаж, дыхательные упражнения, бесконечное повторение звуков. И однажды, когда она показывала ему картинку с собакой, он вдруг посмотрел ей в глаза и чётко, хоть и с усилием, произнёs: «Ав-ав». В тот день она плакала от счастья. Это была её победа. Её творение.
Когда она рассказала об этом Косте за ужином, он рассеянно кивнул, не отрываясь от телефона.
— Молодец, — бросил он. — Кстати, мне нужно ещё триста тысяч. Хочу взять новый объект, очень выгодный.
Она молча перевела ему деньги со своего счёта. Он даже не спросил, откуда они у неё. Он давно перестал воспринимать её как партнёra. Она стала ресурсом. Надёжным, безотказным тылом, который всегда обеспечит, поймёт и простит.
Сосуд на гончарном круге рос, становясь всё выше и изящнее. Галина работала машинально, а перед глазами проносились картины последних лет.
Вот он критикует её платье: «Галь, ну ты как учительница. Купи себе что-нибудь… статусное». Вот он раздражённо бросает, когда она предлагает поехать к её родителям в деревню: «Опять эту картошку копать? У меня встреча с важными людьми, а ты со своей картошкой». Вот он знакомит её со своими новыми друзьями, успешными, громкими, с жёнами, похожими на глянцевые картинки. На их фоне она, в своём простом, но элегантном платье, с её тихим голосом и умными глазами, чувствовала себя чужой. Константин неловко представлял её: «Это Галина, моя жена. Она у меня… детьми занимается». Не «первоклассный логопед-дефектолог», а просто «детьми занимается». Словно это было не профессией, а хобби, вроде вышивания крестиком.
Её мир сужался. Старые друзья, как например Володя, её коллега по керамической студии, художник Владимир, с которым они могли часами говорить об искусстве и жизни, постепенно отдалились. Костя не выносил его. «Что за нытик? Вечно без денег, вечно в творческом поиске. Не мужик, а недоразумение». Галина пыталась спорить, но натыкалась на стену холодного раздражения. Проще было не спорить. Проще было согласиться. Проще было реже видеться с Володей.
Она стала ломовой лошадью, которая везла на себе не только свой успешный бизнес и быт, но и эмоциональное обслуживание мужа, его страхи, его амбиции, его растущее эго. А он превращался в паразита. Он брал её энергию, её спокойствие, её деньги, не давая ничего взамен, кроме растущего списка претензий.
Она чувствовала себя выжатым лимоном. Пустой оболочкой. Радость от работы с детьми была единственным, что держало её на плаву. И ещё — глина. Здесь, в мастерской, она была хозяйкой. Она могла взять бесформенный ком и создать из него нечто прекрасное. Или, если что-то шло не так, скомкать его и начать заново. В жизни так было нельзя.
Пальцы дрогнули. Идеально ровная стенка сосуда пошла волной и опала. Галина с силой сжала глину в кулак, превращая несостоявшуюся вазу обратно в бесформенную массу.
Ключевой момент, окончательно сломавший что-то внутри, произошёл полгода назад. Костя говорил по телефону в другой комнате, думая, что она его не слышит. Голос в трубке был женский, требовательный. Галина не слышала слов, но уловила интонацию. Потом Костя сказал фразу, которая заморозила кровь в её жилах: «Да успокойся ты. Развестись всегда успеем. Главное, сделать это вовремя, пока есть, что делить».
Пока есть, что делить.
Не «потому что любовь прошла». Не «потому что мы стали чужими». А потому что «есть, что делить». Её квартира, которую они недавно расширили, продав её «однушку» и добавив крупную сумму с её счетов. Его бизнес, построенный на её деньги. Машина. Дача. Всё это было не результатом совместной жизни, а активом, подлежащим разделу. Брак как бизнес-проект. Она была инвестором, который в какой-то момент стал не нужен.
В тот вечер она впервые не стала ждать его с ужином. Она пошла в свою мастерскую и до полуночи лепила уродливые, кривые фигуры с пустыми глазницами.
А сегодня утром, когда он не вернулся домой, она не стала звонить. Она знала адрес Марины — Костя неосторожно оставил на столе счёт из ресторана с программой лояльности, зарегистрированной на её имя. Галина просто зашла в интернет. Найти адрес по имени и фамилии в современном мире было делом пяти минут.
И вот теперь она сидит перед остановившимся гончарным кругом, а в голове — звенящая пустота. Ревность? Он кричал о ревности. Какая глупоść. Это было нечто большее и худшее. Это было чувство, будто тебя ограбили. Не просто вытащиli кошелёк из сумки, а methodicalно, год за годом, вынимали душу, оставляя взамен лишь чувство вины за то, что ты недостаточно хороша.
Дверь мастерской скрипнула и открылась. На пороге стоял Константин. Он нашёл её. Вид у него был потрёпанный, глаза красные. Он был одет в тот же костюм, что и вчера, только теперь рубашка была помята и расстёгнуuta на две верхние пуговицы.
— Галя… — начал он тихо, почти умоляюще. — Давай поговорим.
Она медленно подняла на него глаза. В её взгляде не было ни гнева, ни обиды. Только холодная, отстранённая усталость.
— Мы уже поговорили, Костя. Ты всё сказал. Я разрушаю твою жизнь.
— Я не это имел в виду! Я был на нервах, ты меня застала врасплох… Она меня спровоцировала! Марина… она просто…
— Она просто хочет развестись, пока есть, что делить? — спокойно спросила Галина.
Константин дёрнулся, как от удара. Он понял, что она слышала тот разговор. Маска страдания сползла с его лица, уступая место плохо скрываемой злости.
— И что? — процедил он. — А ты чего хотела? Чтобы я всю жизнь на тебя молился? Я пахал как проклятый! Я построил этот бизнес с нуля!
— Ты? — Галина впервые усмехнулась. Усмешка получилась кривой. — Ты построил? А чьи деньги были первыми, Костя? Чьи сбережения пошли на твой первый перфоратор и объявления в газете «Строй-Гарант»?
— О, так ты решила посчитаться? — он перешёл в наступление. — Решила припомнить мне эту несчастную тысячу долларов двадцать лет спустя? Да я тебе вернул её сто раз!
— Ты не вернул мне двадцать лет жизни, — её голос оставался тихим, но в нём появилась сталь. — Ты не вернул мне друзей, с которыми запрещал общаться, потому что они «неудачники». Ты не вернул мне веру в то, что семья — это «мы», а не «я и мои активы».
Он подошёл ближе, нависая над ней. Он всё ещё был крупнее, сильнее физически. Раньше её это пугало, заставляло съёживаться. Сейчас она смотрела на него снизу вверх без всякого страха.
— Послушай, — он снова сменил тактику, его голос стал вкрадчивым, манипулятивным. — Мы оба виноваты. Я overworked, ты отдалилась со своими горшками и больными детьми. Давай не будем рубить с плеча. Давай возьмём отпуск. Поедем куда-нибудь. Всё наладится. Мы же семья.
«Семья». Слово прозвучало так фальшиво, как звук «ш» у ребёнка с боковым сигматизмом. Она столько лет учила других чистоте речи, а сама жила в мире искажённых понятий.
— Нет, Костя, — сказала она, поднимаясь. Она вытерла руки о фартук, и этот простой жест выглядел как окончательный вердикт. — Мы не семья. Мы — неудачный бизнес-проект. И я из него выхожу.
— Ты пожалеешь! — снова взорвался он. — Ты останешься ни с чем! Я докажу в суде, что всё, что у нас есть, — это моя заслуга! Ты будешь делить свою грёбаную мастерскую в подвале!
— Мне ничего от тебя не нужно, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Я забираю только своё. Себя.
Она сняла фартук, аккуратно повесила его на гвоздь и пошла к выходу. Он стоял посреди мастерской, среди её творений — законченных и разбитых, — и выглядел чужеродным элементом. Посторонним предметом.
— Галя! — крикнул он ей в спину, и в голосе его была уже не злость, а паника. — Ты не можешь вот так уйти! Я люблю тебя!
Галина остановилась у самой двери, но не обернулась. Она прислушалась к этому «люблю». Профессиональный слух логопеда безошибочно определил диагноз: аффективная речевая эмболия. Звуки есть, а смысла нет. Пустая акустическая вибрация.
— Я тебя услышала, Костя, — сказала она тихо, но отчётливо, как говорит своим пациентам после успешно выполненного упражнения. — Теперь услышь ты меня. Прощай.
Она вышла на улицу. Солнце стояло уже высоко. Оно больше не было ядовитым или слепящим. Оно было просто тёплым. Весенним. Галина глубоко вдохнула свежий воздух, в котором пахло пылью, молодой листвой и далёкой рекой. В кармане завибрировал телефон. Она достала его. На экране светилось: «Владимир».
Она смотрела на имя секунду, потом ещё одну. А потом улыбнулась — впервые за долгое время по-настоящему, уголками глаз, а не только губами. И ответила на звонок. Впереди была новая, чистая, бесформенная глина её собственной жизни. И на этот раз она точно знала, что хочет из неё слепить.
---