– Твоя невестка хочет продать наш дом и сбежать с любовником! – пугала свекровь.
Голос Елены Викторовны, обычно бархатный, с начальственными нотками бывшей завуча, сейчас срывался на визг, дребезжал в динамике смартфона, как наждак по стеклу. Алевтина на мгновение замерла, палец с электронным пером завис над планшетом, где сияла трехмерная модель будущего кафе. Дождь барабанил по широкому карнизу ее мастерской на последнем этаже сталинки, где-то внизу по проспекту Ленина шуршали шины редких машин. Поздний октябрьский вечер в Барнауле был мокрым, темным и располагал к работе, а не к семейным драмам.
– Елена Викторовна, здравствуйте. Какой любовник? Какой дом? – Алевтина постаралась, чтобы ее голос звучал спокойно, хотя внутри уже завязался холодный узел. Ей было пятьдесят три, она почти пять лет как овдовела, и подобные звонки были единственным, что выбивало ее из колеи.
– Не прикидывайся, Алевтина! Я все видела! Сегодня днем! Ты привела к нашему с Феденькой дому какого-то хмыря, ходили вокруг, обмеряли! Он еще и рукой так показывал, мол, тут забор сносить, тут веранду ломать! Продаешь?! Наше гнездо?! Память о сыне моем продаешь?!
Алевтина прикрыла глаза. «Наш с Феденькой дом». Старый добротный дом на окраине, в частном секторе у Оби, который строил еще дед Федора. Дом, где они прожили двадцать счастливых лет. Дом, который после смерти мужа стал для нее одновременно и святыней, и неподъемным грузом. Она переехала в городскую квартиру, оставив свекровь хозяйничать там, приезжала по выходным, сажала цветы, чинила крыльцо. Но жить там одна, в гулкой тишине, полной воспоминаний, не могла.
– Это не «хмырь», а специалист по свету, Виталий Игоревич, – терпеливо начала объяснять она, откладывая перо. Проект горел, заказчик торопил, а она вынуждена была оправдываться в абсурдных обвинениях. – Мы обсуждали проект.
– Проект по продаже нашего дома?! – не унималась свекровь. – Я так и знала! Он моложе тебя, да? Увидела я, как ты на него смотрела! Вскружил тебе голову, поманил красивой жизнью, а ты и рада! Феденьку забыла, мать его на улицу выкинуть готова!
Дождь за окном усилился, крупные капли с глухим стуком бились в стекло. Алевтина посмотрела на свое отражение: уставшая женщина с собранными в пучок волосами, в которых все заметнее пробивалась седина, в очках для работы. Какой, к черту, любовник.
– Елена Викторовна, никто никого не продает и не выкидывает. Я сейчас работаю над очень крупным объектом, кафе в центре. Виталий – лучший специалист по архитектурному освещению в Сибири, он из Новосибирска приехал на один день. Мы просто заехали за образцами старой кирпичной кладки, которые я хранила в сарае.
– Врешь! – отрезала Елена Викторовна. – Я видела его машину! Иномарка дорогая! На такую честным трудом не заработаешь! Значит, аферист! Хочет тебя обчистить, а ты, дура старая, уши развесила! Я в полицию позвоню! Скажу, что мою невестку мошенник обрабатывает!
В трубке раздались короткие гудки.
Тишина. Только шум дождя и тихое гудение компьютера. Алевтина сняла очки и потерла переносицу. Ну вот, че к чему? Она сидела в своей уютной, залитой теплым светом мастерской, пахло свежесваренным кофе и немного пылью от бумажных эскизов. На большом столе были разложены веера с образцами тканей, деревянные плашки, каталоги мебели. Ее мир. Упорядоченный, логичный, красивый. И в этот мир только что ворвался иррациональный, панический страх одинокой пожилой женщины.
«Дура старая».
Слова свекрови больно кольнули. Не потому что обидели, а потому что в них сквозило такое отчаяние, такая паника, что Алевтине стало не по себе. Она знала, что Елена Викторовна после смерти Феди стала подозрительной и тревожной, но не до такой же степени.
Она снова посмотрела на экран планшета. Кафе «Алтайские зори». Ее детище. Самый амбициозный проект за последние десять лет. Она выиграла сложный тендер, обойдя молодых и дерзких конкурентов. Она придумала концепцию: современное пространство с отсылками к скифской культуре, к эстетике горного Алтая. Натуральные материалы, много света, воздуха. Этот проект был ее доказательством самой себе, что она еще чего-то стоит. Что она не просто «вдова Федора», не просто «мать взрослой дочери», а Алевтина. Дизайнер. Творец.
И частью этого проекта был тот самый Виталий. Резкий, энергичный, лет сорока пяти, с горящими глазами фанатика своего дела. Они сегодня действительно спорили до хрипоты у того самого дома. Не о продаже. О направленности световых пучков на фактурную стену из состаренного кирпича. «Аля, пойми, нам нужен не заливающий свет, а акцентный! Чтобы каждая трещинка, каждая щербинка заиграла! Чтобы текстура была живой!» – убеждал он, размахивая руками. И она, увлекшись, тоже начала жестикулировать, показывать, как свет должен падать. Со стороны это и правда могло выглядеть как торг за недвижимость.
Алевтина вздохнула. Оставлять это так было нельзя. Паника Елены Викторовны могла привести к чему угодно: звонку в полицию, скандалу с соседями, сердечному приступу.
Она решительно встала, натянула джинсы вместо домашних брюк, накинула свитер. Схватила ключи от машины, сумку, бросив в нее планшет. Все, работа на сегодня окончена. Начинается другая – работа дочерью, психологом и укротителем панических атак.
Пока лифт медленно полз вниз, она достала телефон и набрала номер.
– Виталий Игоревич? Добрый вечер. Это Алевтина. Простите за поздний звонок. У меня к вам будет нетривиальная просьба…
Спускаясь по гулким ступеням подъезда, она поймала себя на мысли, что внутри вместо раздражения нарастает странное, почти азартное спокойствие. Как перед сложной задачей. Как тогда, когда заказчик говорит: «Бюджет урезан вдвое, но должно выглядеть на миллион». И ты садишься и начинаешь думать.
* * *
Дорога сквозь мокрый ночной Барнаул была медитативной. Дворники монотонно скребли по лобовому стеклу, размазывая огни фонарей и светофоров в акварельные пятна. Алевтина вела машину уверенно, думая о том, что Елена Викторовна, по сути, защищает не дом. Она защищает свое прошлое. Последний осязаемый оплот той жизни, где был жив ее сын, где она была нужна и важна как хранительница большого семейного очага. А Алевтина, со своим проектом, со своей новой, кипучей деятельностью, невольно стала угрозой этому застывшему миру. Она – живая, она движется вперед. А это страшно для того, кто всем своим существом цепляется за прошлое.
Она вспомнила, как они с Федей пели. У них это было семейное. Он с гитарой, она – просто так, для души. У нее был неплохой, чистый голос, и Федя всегда говорил: «Алечка, твой голос – как ручей в горах, вроде тихий, а любую усталость смывает». Они пели старые песни Визбора, Окуджавы, романсы. Это было их тайным языком, их способом говорить о любви, не произнося громких слов. После его ухода она замолчала. Пение казалось предательством, кощунством. И только недавно, работая над проектами в одиночестве своей мастерской, она снова начала тихонько мурлыкать себе под нос. Сначала робко, потом все увереннее. Это было похоже на возвращение к себе.
Частный сектор встретил ее непролазной темнотой и глубокими лужами. Вот и он, их дом. Двухэтажный, из красного кирпича, с резными деревянными наличниками, которые Федя вырезал сам. В двух окнах на первом этаже горел тревожный желтый свет. Машина Алевтины мягко ткнулась в ворота.
Она вышла под ледяные струи дождя, который тут же начал пропитывать ее куртку. Воздух пах мокрой землей, прелыми листьями и дымом из чьей-то трубы. Знакомые, родные запахи. Она постучала в калитку. Тишина. Постучала громче, уже кулаком.
– Кто там? – раздался из-за двери напряженный голос Елены Викторовны.
– Это я, Алевтина. Откройте, пожалуйста.
Замок щелкнул не сразу. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы можно было увидеть лицо свекрови. Бледное, с красными пятнами на щеках, глаза воспаленные от слез и бессонницы.
– Что, приехала вещи мои паковать? – с горькой усмешкой спросила она.
– Я приехала поговорить. Пустите, я вся промокла.
Елена Викторовна молча отступила в сторону. В доме было жарко натоплено, пахло валокордином и чем-то кислым, кажется, прокисшим супом. На кухонном столе стояла пустая чашка и флакон с лекарством.
Алевтина сняла мокрую куртку и повесила ее на крючок у двери. Прошла в большую комнату, где все осталось таким, как было при Федоре. Его книжные полки, его кресло, его гитара в углу. Только пыли стало больше.
– Ну, давай, рассказывай, за сколько продаешь, – Елена Викторовна встала в дверях, скрестив руки на груди. Боевая стойка.
– Я не продаю дом, – спокойно повторила Алевтина, глядя ей прямо в глаза. – Я уже говорила вам по телефону.
– А я тебе не верю! – голос свекрови снова задрожал. – Ты его привела! Ты с ним тут шепталась! Я видела! Я не слепая и не глухая! Хочешь меня в дом престарелых сдать, а сама с хахалем своим по заграницам разъезжать на денежки с продажи?!
– Елена Викторовна…
– Не смей! – она шагнула вперед, глаза ее метали молнии. – Этот дом Феденька строил! Тут каждая доска его руками прилажена! Тут дочка ваша выросла! А ты… ты все это растоптать хочешь! Потому что у тебя новая жизнь, новая любовь! А мы, мертвые и старые, тебе только мешаем!
Она говорила, и с каждым словом из нее выплескивалась вся накопившаяся за эти годы боль. Боль от потери сына, страх одиночества, ревность к жизни, которая продолжалась для других, но остановилась для нее. Алевтина слушала молча, не перебивая. Она вдруг поняла, что спорить, доказывать, оправдываться – бесполезно. Это была не логика. Это был крик души.
Когда Елена Викторовна, задохнувшись, замолчала, тяжело дыша, Алевтина сделала шаг к ней.
– Я понимаю, что вы боитесь, – тихо сказала она. – Боитесь остаться одной. Боитесь, что я забуду Федю.
– Ты уже забыла! – выкрикнула свекровь, но уже не так уверенно.
– Нет, – Алевтина покачала головой. Она подошла к гитаре, тронула струны. Они глухо отозвались. Она провела пальцами по пыльной деке. – Я помню, как он учил меня брать этот аккорд. Am. Самый простой. А у меня пальцы не слушались, и он смеялся. А потом мы сидели вот здесь, на диване, и пели «Милая моя, солнышко лесное». Помните?
Она посмотрела на Елену Викторовну. Та молчала, поджав губы, но в глазах что-то дрогнуло.
Алевтина села на диван, взяла гитару на колени. Инструмент был расстроен. Она неумело, на слух, начала подтягивать колки, вспоминая, как это делал муж. Потом робко взяла тот самый ля-минор. И тихо, почти шепотом, запела:
– Милая моя, солнышко лесное… где, в каких краях встретишься со мною…
Голос сначала дрожал, срывался, но потом окреп. Он полился в душную, наэлектризованную комнату, тихий, чистый, немного грустный. Она пела, глядя на темное окно, за которым шумел дождь. Она пела не для свекрови. Она пела для себя, для Феди, для этого дома, для этих стен. Она вкладывала в простую песню всю свою тоску, всю свою любовь, всю свою усталость.
Когда она закончила, в комнате повисла звенящая тишина. Было слышно только, как капает вода с ее куртки в прихожей и как стучит по крыше дождь.
Елена Викторовна стояла на том же месте, но ее поза изменилась. Руки были опущены, плечи ссутулились. По ее щеке медленно ползла слеза.
– Он всегда пел ее, когда с рыбалки возвращался, – глухо произнесла она. – Придет, пропахший дымом и рыбой, уставший, но довольный. Возьмет гитару и поет…
Она подошла и села на краешек дивана, рядом с Алевтиной. Не близко, но уже не на другом конце комнаты.
– Прости меня, Аля, – сказала она совсем другим, тихим и виноватым голосом. – Старая я стала, глупая. Страшно мне.
– Мне тоже бывает страшно, – честно призналась Алевтина. – Но я не продаю дом. Никогда не продам. Это и мой дом тоже.
Именно в этот момент в калитку снова постучали. Настойчиво, но не агрессивно.
Елена Викторовна вздрогнула и испуганно посмотрела на Алевтину.
– Кто это еще?
– А это, – Алевтина загадочно улыбнулась, вставая, – мой «любовник». Пойдемте, я вас познакомлю.
* * *
На пороге, под струями дождя, подсвеченный одинокой лампочкой на крыльце, стоял тот самый Виталий. В руке он держал большой тубус для чертежей. Увидев двух женщин, он слегка смутился.
– Алевтина Павловна, добрый вечер. Елена Викторовна, здравствуйте. Простите, что так поздно. Вы просили привезти, вот…
– Проходите, Виталий Игоревич, не стойте под дождем, – пригласила Алевтина, с удовольствием наблюдая за округлившимися глазами свекрови.
Виталий вошел, неловко потоптался в прихожей, стряхивая воду с плаща. Он оказался мужчиной приятной наружности, с умными, чуть уставшими глазами и совершенно не «бандитской» внешностью.
– Елена Викторовна, – Алевтина взяла свекровь под руку, ее ладонь была ледяной. – Познакомьтесь. Это Виталий Игоревич, наш партнер. А это Елена Викторовна, моя свекровь и хозяйка этого дома.
– Очень приятно, – вежливо кивнул Виталий, протягивая руку. Елена Викторовна растерянно пожала ее.
– Мы вас очень напугали сегодня, простите, – сказал Виталий. – Увлеклись спором. Алевтина Павловна – очень страстный в работе человек. Отстаивает свое видение до последнего. Я уже почти сдался, но она нашла аргументы.
– Какие аргументы? – тихо спросила Елена Викторовна, все еще не веря своим глазам.
Алевтина взяла у Виталия тубус.
– А вот эти. Пойдемте на кухню, я сейчас чай поставлю, и мы вам все покажем.
На большой кухонный стол, рядом с флаконом валокордина, легли листы ватмана и планшет Алевтины. Она включила его, и экран озарил лицо Елены Викторовны мягким светом. На экране было то самое кафе. Объемное, живое. Можно было «пройтись» по залу, заглянуть в окна, увидеть, как свет играет на стенах из того самого кирпича, образцы которого лежали в сарае.
– Вот, смотрите, – Алевтина вела пальцем по экрану. – Это проект, над которым я сейчас работаю. Кафе «Алтайские зори». Я хочу, чтобы там было ощущение простора, воздуха, как в горах. Поэтому так важен свет. Мы с Виталием Игоревичем спорили вот про эту стену. Он предлагал сделать подсветку снизу, а я – сбоку, чтобы подчеркнуть рельеф.
Виталий, уже согревшийся и освоившийся, тут же включился в разговор, достал из своего портфеля какие-то диаграммы, начал объяснять про цветовую температуру, про люмены, про то, как теплый свет создает уют, а холодный – бодрит.
Елена Викторовна слушала, переводила взгляд с горящих энтузиазмом лиц Алевтины и Виталия на светящийся экран планшета, где рождался новый, красивый мир. Ее лицо постепенно разглаживалось, уходила паническая напряженность. Она видела перед собой не коварную невестку и ее любовника-афериста, а двух увлеченных профессионалов, одержимых своим делом. Она видела Алевтину такой, какой не видела уже много лет – живой, сильной, талантливой. Не вдовой. А творцом.
– Красиво, – наконец выдохнула она, глядя на изображение. – Прямо как настоящее.
– Оно и будет настоящее, – улыбнулась Алевтина. – Я вас на открытие обязательно приглашу. Будете моим самым почетным гостем.
Она налила всем чаю. Густого, с чабрецом, как любил Федя. Виталий, поняв, что его миссия выполнена, быстро допил свой чай, вежливо откланялся и уехал, оставив их вдвоем.
Дождь за окном почти прекратился, только изредка шлепались о подоконник тяжелые капли с крыши. В доме стало тихо и уютно.
– Ты прости меня, Аля, – снова повторила Елена Викторовна, помешивая ложечкой в чашке. – Накрутила себя, че к чему… Соседка еще, Галина, масла в огонь подлила. Увидела вас, прибежала: «Витька-то твоя, гляди, хахаля привела, дом обмеряют!» Ну, у меня в голове все и помутилось.
– Да ладно уж, – отмахнулась Алевтина. – Главное, что мы все выяснили.
Она посмотрела на свекровь. На ее уставшее, но уже умиротворенное лицо. И впервые за долгое время почувствовала не долг, не раздражение, а теплую, глубокую нежность. Они обе любили одного человека. И обе его потеряли. И этот дом, эта память – это то, что их теперь связывало навсегда. Не как обуза, а как общий корень.
– Знаете, Елена Викторовна, – сказала вдруг Алевтина. – А я ведь не просто так за образцами кирпича приезжала. У меня есть одна идея.
Она снова взяла планшет и открыла чистый лист в программе для рисования.
– Эта веранда, она ведь совсем прогнила. А что, если мы ее не сломаем, а перестроим? Сделаем ее застекленной, большой. Поставим сюда кресло-качалку, столик. Можно будет сидеть тут вечерами, чай пить, на сад смотреть. И цветы ваши тут зимовать смогут.
Она быстро, несколькими штрихами, набросала эскиз. Прозрачная стена, уютное кресло, полки с цветами.
Елена Викторовна смотрела на экран, и в ее глазах, впервые за этот вечер, загорелся не страх, а интерес. Живой, конструктивный.
– И чтобы подоконник широкий, – вдруг сказала она. – Я бы туда фиалки поставила. Они свет любят.
– Обязательно, – кивнула Алевтина, добавляя на эскиз широкий подоконник, уставленный горшочками. – Самый широкий подоконник в Барнауле.
Они сидели на старой кухне, в доме, полном теней и воспоминаний, и строили планы на будущее. Не на продажу. На жизнь.
Уезжая далеко за полночь, Алевтина оглянулась. В окнах дома горел спокойный, теплый свет. Дождь прошел. Над мокрыми крышами прояснилось небо, и в разрывах туч показалась робкая, умытая дождем звезда. Алевтина улыбнулась, включила в машине тихую музыку и, выезжая на главную дорогу, впервые за пять лет громко, в полный голос, запела. Это была совсем другая песня. Не грустная. А та, что пелась, когда на душе легко и впереди – новый, интересный день.