Последняя неделя перед выставкой превратила мастерскую в подобие часового механизма, где каждый винтик был натянут до предела. Время потеряло привычную текучесть, оно то растягивалось в мучительные часы бессилия перед чистым холстом, то сжималось в мгновения лихорадочного озарения, когда краска ложилась сама собой, будто ведомая неведомой силой.
Лев сдержал слово. Он набросился на две свои самые, как ему казалось, «нечестные» работы с яростью инквизитора, выжигающего ересь. Артем наблюдал, как под мастихином Льва рассыпается в прах тщательно выстроенная композиция «Автобусного парка». Исчезали прописанные до мельчайших деталей фары, блики на мокром асфальте, фигурки людей у остановки.
- Ты уверен? - не выдержал как-то раз Артем, видя, как Лев безжалостно стирает неделю труда. - Здесь же была целая история.
- Была чужая история! - отрезал Лев, не отрываясь от холста. Его лицо было бледным, сосредоточенным. - История какого-то воображаемого человека. Не моя. Я стоял на той остановке, и мне было не до красивых картинок. Мне было одиноко и тревожно. Вот это я и хочу показать.
И он показывал. На месте фотографической точности рождалось нечто иное - хаотичное нагромождение мазков, где угадывались лишь смазанные огни, силуэты, будто проносящиеся мимо тебя, не замечая. Картина стала не изображением места, а воплощением состояния - отчуждения, потерянности в городском потоке.
Артем молчал. Он учил Лева чувствовать, и теперь ученик превзошел учителя в жестокой требовательности к себе. Это было одновременно пугающе и восхитительно.
По вечерам, когда Лев уставал до состояния «выжатого лимона», как он сам выражался, они пили чай - уже не эспрессо, а что-то травяное, успокаивающее - и говорили. Разговоры эти были странными, отрывистыми, будто оба боялись нарушить хрупкое равновесие, сложившееся между ними.
- А ты не боишься, что Марина будет права? - как-то спросил Лев, смотря на пар из своей кружки. - Что публика не поймет этой… нервности?
- Боюсь, - честно признался Артем. Он разучился лгать, по крайней мере, в стенах этой мастерской. - Но сейчас я боюсь больше не за себя. Я боюсь за тебя. Я втянул тебя в эту авантюру.
Лев посмотрел на него, и в его зеленых глазах Артем увидел неожиданную для юноши мудрость.
- Вы ничего никуда не втянули. Я сам вбежал, помните? Сломя голову. И даже если завтра нас растерзают критики… я ни о чем не пожалею. Потому что эти два месяца были самыми настоящими в моей жизни.
В ночь перед приездом грузчиков они не спали. Картины были готовы, но оба бесцельно бродили по мастерской, поправляя рамы, смахивая несуществующую пыль. Запах свежего лака смешивался с предрассветной прохладой, задувавшей в приоткрытое окно.
- Похоже на проводы в армию, - горько пошутил Лев, глядя, как Артем проводит пальцем по краю рамы своей главной работы - той самой, что выросла из «сумерек».
- Хуже, - хрипло ответил Артем. - В армии тебя хотя бы накормят. А здесь тебя будут кормить завтра лишь критическими отзывами.
Утром приехали грузчики. Двое крупных мужчин с невозмутимыми лицами. Их профессиональная, почти равнодушная эффективность была контрастом нервной взвинченности художников. Вот погрузили мощные, густо прописанные полотна Артема. Вот - более легкие, трепетные работы Льва. Мастерская пустела на глазах, обнажая свои шрамы - пятна краски на полу, заляпанные стены, пустые мольберты.
Когда дверь закрылась, наступила тишина. Не творческая, насыщенная тишина ожидания, а глухая, звенящая пустота. Солнечный свет, беспрепятственно льющийся в окно, казался кощунственным. Он освещал не мастерскую, а склеп.
- Ну вот и все, - прошептал Лев, опускаясь на диван. - Теперь мы как голые короли.
- Короли? - Артем горько усмехнулся. - Скорее как преступники, ожидающие приговора.
Он подошел к единственному холсту, оставшемуся в мастерской, - тому самому, первому этюду Льва с Валентиной Георгиевной. Его сочли слишком камерным, «невыставочным». Но сейчас, в этой пустоте, он казался самым ценным. В нем не было ни тени желания понравиться, угодить, соответствовать. Была только чистая, ничем не испорченная правда.
- Знаешь, - сказал Артем, не поворачиваясь к Льву. - Эта штука, - он кивнул на этюд, - возможно, самая гениальная работа из всех, что уехали сегодня в галерею.
Лев ничего не ответил. Артем обернулся. Парень сидел, склонив голову на руки, и его плечи тихо вздрагивали. Артем понял, что он плачет. Не от страха или отчаяния, а от колоссального нервного напряжения, наконец нашедшего выход.
Он подошел и молча положил руку на его плечо. Слова были не нужны. Они стояли так несколько минут - седой мужчина и рыжий юноша, залитые беспощадным солнечным светом, среди руин их общего двухмесячного мира. Битва была выиграна. Впереди их ждало главное сражение. Но в этот миг они были просто двумя людьми, которые сделали все, что могли, и теперь их судьба была в руках других.
Артем запер дверь мастерской с ощущением, что закрывает не просто помещение, а целую эпоху. Впереди был день открытия. День, когда картины заговорят с миром без своих создателей. И от того, что они скажут, зависело всё.
Спасибо, что дочитали до конца! Если понравился рассказ, ставь лайк и подписывайся на канал.
Следующая часть: