Два месяца пролетели как один день, насыщенный до предела. Мастерская превратилась в штаб- квартиру, где царил уже не творческий хаос, а сосредоточенная, почти военная дисциплина. По стенам, вместо случайного нагромождения холстов, выстроились ряды работ. С одной стороны - мощная, густо прописанная живопись Артема. С другой - более легкие, дышащие, порой почти эскизные работы Льва. Контраст был разительным, но, как ни странно, они не спорили, а звучали в унисон, как бас и тенор в хорошем хоре.
Лев изменился. Исчезла юношеская порывистость, сменившись взрослой, немного усталой целеустремленностью. Он работал молча, по ночам, приходя с утра уже с новыми набросками. Артем наблюдал за этой метаморфозой с пронзительной смесью гордости и вины. Он видел, как талантливый, но рыхлый мальчик превращался в художника с собственным почерком. И ценой этой трансформации стали темные круги под глазами, чуть заострившиеся скулы и редкие, но меткие замечания, которые Лев теперь бросал в адрес собственных, уже не чужих, работ.
- Не то, - мог сказать он, отступая от холста. - Получается красиво, но не честно. Как открытка.
И Артему ничего не оставалось, как согласиться. Ученик усвоил урок слишком хорошо.
За неделю до выставки в мастерскую снова пришла Марина. На этот раз без предупреждения. Она молча обошла всю экспозицию, ее лицо было каменной маской профессионального критика. Артем, стоя в стороне, сглотнул комок нервов. Лев же, к его удивлению, выглядел спокойным. Он просто ждал.
- Ну что ж, - наконец изрекла Марина, останавливаясь посередине комнаты. - Получилось. Диалог, черт возьми, получился. Не думала, что в ваших силах, Артем, быть таким... щедрым. Обычно мэтры боятся ставить работы учеников рядом со своими - бледнеют. А здесь... здесь они ваши работы подсвечивают. Делают человечнее.
Она повернулась к Льву.
- Молодой человек, вы сделали рывок. Но не обольщайтесь. Тот успех, что был у этюда с бабушкой, - он от искренности. А эти, - она махнула рукой в сторону его новых работ, - они уже про ум. Про технику. Чувствуется школа. А публика школу не любит. Публика любит либо гениев. Вам еще предстоит найти баланс.
Лев выслушал это, не моргнув глазом, и лишь кивнул.
- Спасибо. Я над этим подумаю.
После ее ухода в мастерской повисла тягостная пауза.
- Не обращай внимания, - хрипло сказал Артем. - Она всегда так. Должна оставить последнюю колкость.
- А она не права? - тихо спросил Лев. - Ведь она права. Я старался сделать «как надо». А надо было делать «как чувствую».
Он подошел к своей самой сильной, на взгляд Артема, работе - большому холсту, где был изображен их автобусный парк в туманное утро. Работа была мастерской, полной сложных рефлексов и настроения.
- Знаешь, что мне сказала бабушка, когда увидела эту картину? - спросил Лев, не отрывая взгляда от холста. - Она сказала: «Мне отсюда холодно». И она была права. Здесь нет души. Только мастерство.
Он вдруг резко повернулся к Артему, и в его глазах горел тот самый огонь, который Артем не видел с самого начала.
- Я хочу все переписать. Последнюю неделю.
- Ты с ума сошел?! - Артем не выдержал. - Все уже отобрано, сфотографировано, каталог готовится! Ты не успеешь и не сможешь!
- А что мне терять? - почти выкрикнул Лев. - Мою репутацию многообещающего студента? Мне важно не то, что напишут в каталоге. Мне важно, что будет висеть на стене. Я не хочу нести на ту выставку красивую ложь!
Они стояли друг против друга, два художника, разделенные возрастом, опытом и впервые осознавшейся пропастью в подходе к искусству. Артем видел в глазах Льва не юношеский максимализм, а твердую, взрослую решимость. Ту самую, которой ему самому так не хватало все эти годы.
- Хорошо, - сдался Артем, чувствуя, как камень сваливается с его души. - Делай, что должен. Но только половину. Эту, - он ткнул пальцем в «автобусный парк», - и вот ту, с ночным городом. Остальное трогать не смей. Договорились?
На лице Льва расцвела улыбка - первая за последние недели, легкая, почти счастливая.
- Договорились. Спасибо, Артем.
Он схватил кисть и банку с разбавителем и ринулся в бой с собственным детищем. Артем наблюдал, как он безжалостно стирает, соскабливает недели труда, и понял, что, возможно, именно в этот момент Лев совершает самый главный шаг в своей карьере. Не на открытии выставки, а здесь, в залитой краской мастерской, в борьбе с самим собой.
Он подошел к своему главному холсту - тому самому, с которого все началось. «Сумерки» давно уступили место сложной, многослойной композиции, где свет не просто пробивался сквозь тьму, а рождался из нее, был ее неотъемлемой частью. Он взял кисть. Ему тоже было что сказать. Не для галереи, не для Марины, не для критиков. Для себя. И, возможно, для этого рыжего упрямца, который научил его за две коротких месяца большему, чем он узнал за двадцать предыдущих лет.
До открытия оставалась неделя. Самая важная неделя в их жизни.
Спасибо, что дочитали до конца! Если понравился рассказ, ставь лайк и подписывайся на канал.
Следующая часть: