Ровно в десять утра, как и было обещано, раздался звонок в дверь. Не такой настойчивый, как вчера, но уверенный. Артем, который уже полчаса нервно перекладывал кисти с места на место, делая вид, что занят подготовкой, вздохнул и пошел открывать.
Лев стоял на пороге, сияющий, словно апрельское солнце, которое как раз выбралось из-за туч. В одной руке он держал объемную папку для чертежей, явно набитую под завязку, в другой - бумажный стаканчик с двойным капучино и еще один, поменьше, с эспрессо.
- Доброе утро! - оглушительно бодро выпалил Лев, протягивая маленький стаканчик. - Вам, кажется, эспрессо? Я по запаху в мастерской определил. Без сахара, да?
Артем, ошеломленный такой проницательностью и натиском, молча принял стаканчик.
- Заходи, - буркнул он, отступая. - И приветствие потише, тут акустика чувствительная.
Лев проскользнул внутрь, поставил папку на диван и огляделся с тем же восхищенным видом, что и вчера.
- Вы тут прибрались? - заметил он.
- Кисти переложил. Не воображай, - отрезал Артем, делая глоток эспрессо. Он был идеальной крепости и температуры. Парень знал толк в кофе. Это было одновременно и подкупающе, и раздражающе. - Ну, показывай, что там у тебя за сокровища.
Лев с энтузиазмом расстегнул молнии на папке и начал выкладывать на большой рабочий стол, заваленный тюбиками с краской, работы. Это были и графические листы, и распечатанные цифровые изображения, и даже несколько небольших холстов на картоне.
Артем подошел, скрестив руки на груди, с выражением лица сурового критика, каковым он в данный момент и являлся. Первые три секунды он сохранял эту маску. Потом его брови поползли вверх.
Работы были… разными. Слишком разными. Вот гиперреалистичный портрет пожилой женщины, выполненный карандашом с фотографической точностью. Рядом - абстрактная композиция из рваных геометрических фигур в кислотных тонах. Дальше - что-то в духе сюрреализма: рыба с крыльями, летящая над спальным районом. Техника везде была уверенной, даже виртуозной. Но не было ни намека на голос, на почерк. Это был не художник, а талантливый имитатор, перебирающий чужие кожи.
- Ну? - с надеждой в голосе спросил Лев, наблюдая за его реакцией.
- Интересно, - медленно проговорил Артем. - Очень… разнообразно. Скажи, Лев, когда ты рисуешь, например, эту бабушку… о чем ты думаешь?
Лев нахмурился.
- Ну… о том, чтобы правильно передать текстуру кожи, морщины, отражение света в глазах. Чтобы было похоже.
- А когда ты рисовал эту… летающую рыбу?
- Думал о композиции, о сочетании цветов, о метафоре одиночества в большом городе.
- Это все технические задачи, - отрезал Артем. - Я спрашиваю не о чем ты думал, а что ты чувствовал? Что ты чувствовал, когда рисовал эти морщины? Грусть? Нежность? Раздражение? А когда рисовал рыбу - ты чувствовал то самое одиночество? Или ты просто думал, что «так будет круто смотреться»?
Лев замер, его уверенность пошатнулась. Он смотрел на свои работы, потом на Артема.
- Я… не знаю. Наверное, я больше думал о результате.
- Вот именно, - Артем взял со стола графический лист с портретом. - Это прекрасная копия. Но где здесь Лев? Я вижу умелую руку, зоркий глаз. Но не вижу сердца. Ты не проживаешь эти образы, ты их используешь. Как винтики в конструкторе.
Он отложил портрет и подошел к своему вчерашнему холсту, который стоял на мольберте. Тот самый, с сумеречным настроением, на который он в конце концов положил мазок желтого.
- Видишь эту грязь здесь? - он ткнул пальцем в темный участок. - Я вчера пытался изобразить свет. У меня не получалось. Я злился. Я был в отчаянии. И эта злость, это отчаяние - вот они, на холсте. А этот желтый мазок… - он перевел палец на светлое пятно. - Это не про свет. Это про то, что ко мне ворвался какой-то рыжий дьявол с эспрессо и влетел в мою тишину, как пуля. Это про раздражение, удивление и… ну, ладно, небольшой интерес.
Лев смотрел на холст, и в его глазах что-то щелкнуло.
- То есть… вы не свет рисовали. Вы рисовали свои чувства.
- Бинго! - Артем хлопнул в ладоши, отчего Лев вздрогнул. - Наконец-то до тебя дошло. Искусство начинается не с идеи, не с техники. Оно начинается здесь. - Он постучал себя кулаком в грудь. - С боли, с радости, со скуки, с ярости. А техника - это просто язык, на котором ты об этом рассказываешь. А ты знаешь кучу языков, но сказать тебе нечего.
В мастерской воцарилась тишина. Лев опустил голову, разглядывая свои разношерстные работы. Казалось, он впервые видел их такими - пустыми.
- Что же мне делать? - тихо спросил он. - Я не знаю, как это… чувствовать по-настоящему.
Артем вздохнул. Его суровость начала таять. Он увидел в этом самоуверенном парне того самого растерянного юнца, которым был сам много лет назад.
- Хороший вопрос. Для начала, хватит пытаться быть кем-то. Забудь про Дали, про Пикассо, про всех этих современных концептуалистов. Завтра утром ты придешь сюда с одним чистым холстом. Небольшим. И красками. И будешь рисовать не «картину», а то, что ты почувствовал по дороге сюда. Дождь за окном автобуса? Надменный взгляд кондуктора? Свой собственный страх, что у тебя ничего не получится? Все что угодно. Но это должно быть твое. Понятно?
Лев поднял на него взгляд. В его зеленых глазах снова появился огонь, но теперь это был не огонь энтузиазма, а огонь вызова.
- Понятно.
- И еще одно, - Артем подошел к стеллажу и достал оттуда толстый, потрепанный альбом. - На. Домашнее задание.
Лев взял альбом. На обложке не было ни названия, ни имени.
- Что это?
- Мой старый скетчбук. Лет двадцатилетней давности. Там нет ни одной законченной работы. Только эскизы, наброски, каракули. Мои провалы, мои тупики, мои первые, стыдные попытки что-то почувствовать и перенести на бумагу. Посмотри, как это бывает неидеально. Может, перестанешь себя корить за то, что ты не гений с первой же линии.
Лев прижал альбом к груди, как святыню.
- Спасибо, Артем. Я… я не подведу.
После его ухода мастерская снова погрузилась в тишину. Но на этот раз она не была гнетущей. Она была наполненной. Артем подошел к столу, где все еще лежали разложенные работы Льва. Он взял тот самый портрет пожилой женщины. И вдруг заметил то, что упустил с первого раза. В уголке глаза женщины, в самой глубине зрачка, была нарисована крошечная, едва заметная слеза. Такую деталь мог добавить только тот, кто действительно вглядывался в душу своей модели. Может, не все еще было потеряно для этого пацана.
Артем повернулся к своему холсту, к тому самому мазку кадмия желтого. Он был одиноким и кричащим. Художник взял палитру и начал смешивать краски, чтобы найти ему соседей. Чтобы начать новый диалог на холсте. Диалог, прерванный двадцать лет назад.
Он больше не писал молча. Он начал насвистывать. Сначала неуверенно, потом все громче. Какой-то старый мотив, который он и думать забыл.
Следующая часть: