Лев пришел на следующий день не в десять, а в одиннадцать. И не один. С ним была та самая пожилая женщина с гиперреалистичного портрета. В жизни она оказалась еще миниатюрнее, а в глазах ее, умных и внимательных, светилась та самая едва заметная грусть, которую Лев сумел уловить карандашом.
- Артем, это моя бабушка, Валентина Георгиевна, - торжественно представил Лев, будто вводил в мастерскую не пенсионерку, а главу иностранного государства.
Артем, застигнутый врасплох с кистью в руках и в запачканном краской фартуке, растерялся.
- Здравствуйте, - выдохнул он, суетливо пытаясь отыскать хоть какой-то относительно чистый стул.
- Не беспокойтесь, молодой человек, - голос у Валентины Георгиевны был тихим, но очень четким. Она окинула мастерскую спокойным, изучающим взглядом. - Я посижу тут, на диванчике. Не помешаю. Левушка сказал, вы дали ему задание почувствовать. Вот он и притащил меня натуру свою чувствовать.
Лев покраснел и потупился.
- Бабуля, я же просил...
- А я что? Я сижу тихо. Вы тут свою возню творческую устраивайте, а я посмотрю, - она устроилась на диване, сложив руки на коленях, и уставилась в окно, демонстративно отстранившись от происходящего.
Лев развернул свой небольшой холст. Он был загрунтован, но чист. Парень выглядел подавленным.
- Я пытался, - прошептал он, подходя к Артему. - Шел сюда, смотрел по сторонам. Видел асфальт, лужи, мокрых голубей. Но это просто... картинки. Никаких чувств. Только мысль: «Надо что-то почувствовать». И от этой мысли - пустота.
Артем посмотрел на него, потом на Валентину Георгиевну, которая сидела, выпрямив спину, и смотрела в дождь за окном. Ее профиль был поразительно четким на фоне расплывчатого города.
- А почему ты не рисуешь ее? - тихо спросил Артем.
Лев вздрогнул.
- Бабушку? Но я ее уже нарисовал. Тот портрет...
- Тот портрет - это фотография, сделанная карандашом. А сейчас ты попробуй нарисовать не ее лицо, а ее тишину. То, как она сейчас сидит. О чем она, по-твоему, думает?
Лев с сомнением посмотрел на бабушку, потом на палитру. Подошел к мольберту и неуверенно провел углем несколько линий. Контуры кресла, силуэт у окна. Рука дрожала.
- Сильнее, - сказал Артем, стоя у него за спиной. - Не бойся испортить. Бумага стерпит. Холст - тем более. Ты не на иконе пишешь.
Лев сжал уголь и провел жирную, размашистую линию. Потом еще одну. Силуэт стал проявляться, но был грубым, почти карикатурным. Лев скривился.
- Ужас. Получаются каляки-маляки.
- Прекрасно, - неожиданно сказал Артем. - Это честные каляки-маляки. В них есть энергия. А теперь отойди. Сядь на пол. Закрой глаза на минуту. Забудь, что ты рисуешь бабушку. Вспомни... запах ее пирогов. Звук ее голоса, когда она тебе в детстве сказки читала. Скрип двери в ее квартире.
Лев, смущенно покосившись на бабушку, послушно сел на пол и закрыл глаза. Валентина Георгиевна повернула голову и с легкой улыбкой наблюдала за внуком.
Прошло несколько минут. Когда Лев снова подошел к мольберту, его движения изменились. Они стали не такими судорожными. Он взял не уголь, а кисть, набрал на палитре разбеленную сиену и начал наносить мягкие, размытые пятна света, падающего из окна на фигуру женщины. Он не старался быть точным. Он старался передать настроение. Тихую грусть одиночества, которое он вдруг с невероятной остротой почувствовал, глядя на свою бабушку.
Артем наблюдал, не произнося ни слова. Он видел, как с каждым мазком Лев не просто рисовал, а проживал этот момент. Исчезла техничная скованность, появилось нечто гораздо более ценное - искренность. Пусть неумелая, с неровными краями, но настоящая.
Через час Лев отступил от мольберта. На холсте был не портрет в классическом понимании. Это был этюд, полный воздуха и света. Узнать Валентину Георгиевну в нем можно было лишь по силуэту и осанке. Но было в нем что-то неуловимо ее, какая-то внутренняя суть.
- Ну что, готова моя мука? - спросила она, поворачиваясь к ним.
Лев молча показал ей холст.
Валентина Георгиевна подошла, надела очки и несколько секунд молча рассматривала работу. Потом ее взгляд упал на Льва.
- Вот это - похоже, - тихо сказала она. - Похоже на то, как ты на меня смотришь. А не на то, как я на самом деле выгляжу.
В ее глазах стояли слезы. Она обняла внука за плечи, крепко, по-матерински.
- Спасибо, Левушка.
В этот момент Артем понял, что стал свидетелем маленького чуда. Не рождения шедевра, нет. А рождения художника. Того самого момента, когда техника встречается с душой. Он отвернулся, чтобы дать им побыть наедине, и его взгляд упал на коробку с его старыми работами. Он вдруг с невероятной ясностью осознал, что все эти годы он рисовал не «то, что чувствовал», а «то, что, как ему казалось, от него ждут». Он пытался быть глубоким, сложным, правильным. А нужно было просто быть честным. Как этот пацан со своими «каляками-маляками», в которых было больше жизни, чем во всех его, артемовских, последних «шедеврах».
Когда Валентина Георгиевна ушла, Лев стоял перед своим этюдом, сияющий и растерянный одновременно.
- Я... я не знаю, что это было. Но это было... правильно. Спасибо, Артем.
- Не мне благодарность, - отмахнулся Артем. - Ты сам это сделал. Просто перестал бояться. Запомни этот день. Запомни это ощущение.
После ухода Льва Артем не стал возвращаться к своей картине. Он подошел к коробке, достал оттуда первый попавшийся холст. Это был пейзаж - осенний лес, написанный широкими, почти яростными мазками. Он помнил тот день. Он писал его после ссоры с Катей. Тогда ему казалось, что картина получилась слишком эмоциональной, сырой, непрофессиональной. И он забросил ее.
Сейчас он смотрел на нее и видел не ошибки, а энергию. Боль, выплеснутую на холст. Ту самую честность, которой только что учил Льва.
Он поставил старый пейзаж на свободный мольберт. Рядом с новой, еще не законченной работой. Прошлое и настоящее. Два разных подхода. Два разных человека. И, возможно, у них все-таки был шанс на диалог.
Спасибо, что дочитали до конца! Если понравился рассказ, ставь лайк и подписывайся на канал.
Следующая часть: