Артем прикоснулся кончиком кисти к холсту, и мазок легким шорохом рассек гнетущую тишину мастерской. Звук был таким же густым и вещественным, как и краска, расползающаяся по грубому полотну. Он наносил ее не цветом, а скорее ощущением - свинцовой тяжестью на душе, которая с каждым часом становилась все невыносимее. Это были сумерки, но не те, что за окном, где апрельский вечер медленно гасил солнце над московскими крышами. Это были внутренние сумерки, время между закатом надежды и полной, беспросветной ночью.
Мастерская, некогда бывшая его храмом и убежищем, теперь напоминала склеп для несостоявшихся грез. Воздух был насыщен терпким запахом скипидара, льняного масла и старой пыли. На мольбертах, как призраки прошлого, застыли незаконченные работы: вот портрет Кати, с которого она смотрела еще с любовью в глазах; вот городской пейзаж, где дождь смывал не только краски, но и контуры реальности. А на полу, прислоненные к стенам, стояли десятки холстов - летопись его двадцатилетней карьеры, которая сегодня, судя по всему, подошла к концу.
Причина этого апокалипсиса лежала на табурете рядом, безобидный листок бумаги A4. Письмо от галереи «Арт-Взгляд». Элегантный шрифт, вежливые, выхолощенные фразы, которые резали острее ножа: «…с сожалением вынуждены сообщить… не соответствует текущей выставочной политике… рыночный спрос… желаем успехов в дальнейшем творчестве…»
«Дальнейшее творчество». Артем фыркнул. Горькая усмешка исказила его усталое лицо, отразившись в большом зеркале, стоящем в углу. Он поймал собственный взгляд - глубоко посаженные серые глаза, тени под ними, седина, агрессивно пробивающаяся в темных волосах, которые он давно не стриг. Пятьдесят лет. Полвека. Из них тридцать - с кистью в руке. И что в сухом остатке? Ипотека на эту мастерскую, которую он снимал еще с студенческих времен и потом с трудом выкупил на пике скромной известности. Одиночество. И папка с отказами.
Он отошел от холста, чтобы посмотреть на работу со стороны. Мазок, который он только что положил, казался инородным, фальшивым. Он пытался изобразить свет - тот самый, прощальный, вечерний, что пробивался сквозь грязное стекло панорамного окна. Но получалась лишь грязь, размазанная тоска.
Раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Артем вздрогнул. Он никого не ждал. Вернее, он уже давно никого не ждал. Звонок повторился, более требовательный.
- Кому там не спится? - пробормотал он себе под нос и, вытерев кисть о замызганную тряпку, побрел к двери.
За порогом стоял молодой человек, лет двадцати пяти. Его вид был настолько ярким и чуждым унылой атмосфере мастерской, что Артем на мгновение ослеп. Ярко-рыжие волосы, торчащие в разные стороны, джинсовая куртка с нашивками неизвестных групп, рюкзак за плечом и самое главное - глаза. Невероятно живые, зеленые глаза, в которых плескалась непозволительная для этого времени суток энергия.
- Артем Семенович? - голос у парня был таким же звонким, как и внешность.
- Я. А вы кто?
- Меня зовут Лев. Лев Орлов. Я из Института современного искусства. Мы договаривались о встрече.
Артем нахмурился, пытаясь вспомнить. В памяти всплыло разговор с кем-то по телефону неделю назад. Какая-то суета о «программе наставничества», о «знакомстве нового поколения с мэтрами». Он тогда, чтобы отвязаться, буркнул «ладно, заходите», не ожидая, что этот энтузиаст действительно появится на пороге.
- Сейчас довольно поздно для педагогических подвигов, - сухо заметил Артем, не двигаясь с места.
- Простите, у нас была защита дипломов, я бежал сразу после, - Лев улыбнулся во всю ширину рта, демонстрируя белые, чуть неровные зубы. - Можно я войду? Хотя бы на пять минут.
В его тоне не было подобострастия, лишь уверенность и какой-то детский интерес. Артем, вопреки своему желанию захлопнуть дверь, отступил на шаг.
- Входи. Только смотри под ноги, не разбей тут чего.
Лев переступил порог и замер, оглядывая мастерскую. Его взгляд скользнул по полотнам, по банкам с кистями, по тому самому холсту с «сумерками» на мольберте. Артем ждал увидеть в его глазах разочарование, критику, снисхождение молодости к устаревшему искусству. Но он увидел нечто иное - благоговение.
- Вау, - выдохнул Лев. - Это же… это все ваши работы?
- Бывшие работы, - поправил его Артем. - Те, что не нашли своего зрителя.
- Да бросьте! Они же потрясающие! - парень подошел к портрету Кати. - Какая глубина взгляда. Она как будто сейчас заплачет. Или рассмеется. Не поймешь.
Артема кольнуло в сердце. Именно это он и пытался поймать тогда, пятнадцать лет назад. Двойственность. Мгновение перед выбором.
- Она ушла через неделю после того, как я его закончил, - сказал он, и тут же пожалел о своей откровенности. Зачем этому пацану знать о его старых драмах?
Лев повернулся к нему, и его лицо стало серьезным.
- Мне жаль. Но картина от этого не становится хуже. Наоборот. Она теперь - документ. Свидетельство.
Артем смотрел на этого юного философа с дредами и чувствовал, как его собственный цинизм дает трещину. Было в этом Льве что-то обезоруживающее, какая-то первозданная, неиспорченная чистота восприятия.
- Ну, ладно, свидетельство, - Артем махнул рукой и подошел к старому дивану, уставленному папками с эскизами. - Садись, раз уж пришел. Говори, что за программа и чем я, старый гриб, могу тебе быть полезен.
Лев сбросил рюкзак и устроился на диване, поджав под себя ноги.
- Все просто. Мне нужен наставник. Тот, кто поможет мне… найти свой голос. Я много пробую, но все как-то не то. Абстракция, гиперреализм, инсталляции… Вроде бы технически все неплохо, а души нет. А у вас она есть. Во всем.
- Душа, - Артем усмехнулся. - Дорогой мой, на рынке искусства сейчас торгуют не душой, а концепциями. Чем провокационнее, тем лучше. Вот, почитай для общего развития, - он протянул Льву письмо от галереи.
Тот быстро пробежал глазами по тексту, и его лицо омрачилось.
- Идиоты. Они просто не понимают.
- Они понимают главное - что продается. А мои «свидетельства», как ты их назвал, не продаются. Так что твое желание работать со мной выглядит, мягко говоря, иррациональным.
Лев отложил письмо и посмотрел на Артема прямо, почти вызывающе.
- А мне наплевать, что продается. Я хочу научиться говорить правду. А вы - один из немногих, кто еще это делает. Я видел вашу выставку шесть лет назад в музее на Крымском Валу. Тот автопортрет… где вы смотрите в зеркало, а в отражении - пустота. Это меня тогда прибило к полу. Я понял, что хочу так же.
Артем молчал. Он вспомнил тот автопортрет. Писал он его после тяжелейшего периода, когда три месяца не мог подойти к холсту. Это была попытка выговориться, исповедь красками. И этот мальчишка, тогда еще, наверное, подросток, увидел в ней самое главное.
Тишина в мастерской снова стала густой, но теперь в ней было не одиночество, а некое напряженное ожидание. Сумерки за окном окончательно сменились ночью, и только свет старой лампы с абажуром выхватывал из тьмы их двоих: седеющего мужчину на закате карьеры и пламенного юношу на ее рассвете.
- Хорошо, - неожиданно для себя сказал Артем. - Завтра. В десять утра. Только не опаздывай. И приноси свои работы. Посмотрим, что там у тебя за душа, которую так не хватает.
Глаза Льва вспыхнули, как два изумруда в свете лампы.
- Правда? Спасибо! Спасибо, Артем Семенович! Я не подведу!
- Артем. Без отчества. Я еще не настолько стар. А теперь иди. Мне нужно… кое-что доделать.
Лев вскочил, схватил свой рюкзак и, почти подпрыгивая, выбежал из мастерской, бросив на прощание: «До завтра! Ровно в десять!»
Дверь закрылась. Тишина снова обволакивала Артема, но теперь она была иной. Она была нарушена. В ней звенело эхо молодого голоса, осталось свежее дуновение чужой энергии. Он подошел к мольберту и посмотрел на свой холст. На ту самую фальшивую, грязную полосу, которую он нанес перед приходом Льва.
И вдруг он увидел ее по-другому. Не как ошибку, а как основу. Как вызов. Он взял палитру, нашел тюбик с кадмием желтым - краской, которую не использовал годами, считая ее слишком яркой, наивной. Выдавил немного. Подобрал чистую, тонкую кисть.
Он больше не писал сумерки. Он начал писать тот самый свет, который пробивается сквозь трещины в отчаянии. Свет, который принесли с собой живые, зеленые глаза.
Он работал молча, сосредоточенно. А за окном горели огни большого города, который спал и не знал, что в одной из мастерских на окраине центра, маленькая, почти угасшая звезда снова решила попробовать зажечься.
Следующая часть: