Окончание воспоминаний Марьи Сергеевны Николевой
Припоминаются мне иные анекдоты, случившиеся на провинциальных редутах и празднествах. Один из них я теперь расскажу.
В оно время я знала лично Евгению Андреевну Глинку, мать многих дочерей и одного сына, знаменитого Михаила Ивановича (Глинка). Евгения Андреевна праздновала день своего ангела накануне Рождества Христова, когда соблюдается старинный обычай, а именно накладывается среди самой просторной комнаты небольшая копна сена, накрывается скатертью, и на ней ставят блюдо кутьи с восковыми свечами, в память "Рождения Спасителя в яслях".
Перед кутьей служат всенощную, освящают кутью и кушают, поздравляя друг друга с наступившим праздником. На этот раз, как гостей собралось много, то после всенощной устроились танцы, и разошлись спать поздно.
Дом Глинки был каменный, большой, и разделялся во всю длину коридором, в который выходили все двери комнат, расположенных по обе стороны, причем мужчин разместили по двое и по трое с одной стороны, женщин таким же порядком с другой. Одна из приезжих девиц, малознакомая с расположением дома, заболела ночью довольно серьезно и вышла в коридор, не желая стонами беспокоить соседей.
Походив по слабоосвещенному коридору, она ошиблась стороной и вместо левой, где были дамские комнаты, повернула на правую мужскую сторону; а как везде было темно, расположение же внутреннего убранства почти одинаково, то она ощупью, добравшись до места, где предполагала кровать, с которой встала полчаса назад, бросилась на нее не раздеваясь, и мгновенно заснула.
Офицер, спавший на той же кровати, прижавшись к стене, сразу проснулся, почувствовав, что "кто-то упал с ним рядом" и нащупал женскую одежду.
Он сперва растерялся, потом осторожно взглянул на соседку и, спустя несколько времени, разбудил ее, перепуганную и долго не могшую понять, что с нею. Наконец, все было разъяснено, и она растерянная прокралась снова в коридор разыскивать свою комнату, у порога которой ее и нашли на утро без чувств, в горячечном припадке.
Дело, однако, кончилось благополучно: честный молодой человек, видя, что, несмотря на все его старания, товарищи его по ночлегу заметили происшедшее и, зная, что репутация невинной девушки может пострадать, объяснился с ее родными и женился на ней.
Из офицеров, бывавших у нас в то время, стоит упомянуть об одном, походившем на Государя Николая Павловича, по фамилии Рубец. Сходством этим он очень гордился.
В августе, преосвященный Иосиф Смоленский, объезжая епархию, был нами приглашен в Покровское. Много по этому случаю наехало к нам духовенства и соседей светских. Для встречи отправили нашу карету и лошадей для подставы. Как завидели спускающийся экипаж, зазвонили на колокольне; но Ельнинский благочинный, толстенький, плешивый человечек, так растерялся, что будто оглох, и хотя пономарь усердно трезвонил, он продолжал кричать на него: "Звони, дурак, звони; звони, что ты не звонишь".
Наконец архиерей подъехал к церкви, окруженный толпой народа. Крестьяне говорили, что "пришли чудного попа глядеть". После всенощной пил он у нас чай и ночевал. Это был маленький, худенький старичок с очень приятным лицом и чрезвычайно воздержной жизни. Хотя ему был приготовлен обыкновенный матрац с подушкой, но он не лег на него, а спал на полу, на разостланном ковре.
С вечера он ничего не кушал, готовясь служить обедню, а назавтра, в праздник Преображения, не пил чаю, ожидая благовеста, и, сидя у открытого окна, бросал мальчикам, певчим своего хора, персики, принесенные ему в подарок кем-то из соседей, и весело смеялся, когда, стараясь поймать их побольше, мальчики топтали их и давили.
Погода была хорошая, и вид освещенной, переполненной церкви торжествен. Перед окончанием службы, я, на которой лежала обязанность разливания чая, поспешила домой.
Только что распорядилась я самоваром, как вдруг вижу в окно едущую от церкви карету и торопливо говорю слуге: "Скорей иди, видишь архиерей едет", и вдруг оборачиваюсь и сталкиваюсь с самим архиереем, приехавшим на дрожках прежде кареты. Он вошел так тихо, что я не слыхала, и говорит: "А вот архиерей и приехал", и смеется, что я сконфузилась и не подхожу под благословение, а, остановившись среди комнаты, делаю ему почтительный реверанс.
Он сам подошел ко мне и благословил, говоря: "Видно, молодая хозяюшка хлопочет нас поить чаем". Тогда только я опомнилась и хотела поцеловать его руку, но он (не верите, а я говорю правду), не дал мне своей руки, а поцеловал мою. За двумя самоварами я наливала чай до самого почти обеда, более сотни стаканов.
Обед был рыбный, на 50 кувертов, и то не всем еще достало места. Повара наши отличились.
На завтра все отправились к Голубцовым, где случилось забавное приключение. Римская-Корсакова, носившая короткие волосы, надела чепчик с широкими лопастями и притом на каркасе. Погода была хорошая, все окна отворены, сквозной ветер подхватил плохо державшийся на голове чепец и, катя его по полу, подкатил к ногам архиерея; за чепцом бежит его владетельница, в широком ситцевом платье, которое ветер раздул кругом ее в виде шара; она нагнулась стремительно к ногам ничего не понимающего, испуганного архиерея, ловя чепец, в то время, как он отстранялся и махал руками: "Не надо, не надо".
В скорости, в конце 1830-х годов, Наследник Цесаревич (Александр Николаевич) ехал за границу, как говорили, для выбора невесты и проездом был в Смоленске, куда мы для этого случая и поехали.
Дворянство давало бал и иллюминацию довольно плохую (так как она была как-то скучена, занимая лишь небольшое пространство, остальной же город оставался во мраке, только кое-где горели плошки). Даже дом дворянского собрания, занимаемый Цесаревичем, был плохо освещен. Погода была летняя, очень хорошая. В час встречи, все пространство вокруг собора было так густо покрыто народом, что яблоку негде было упасть.
Многочисленное дамское общество расселось по ступеням высокого церковного крыльца около балюстрады, а мужчины, с губернатором (Н. И. Хмельницкий) во главе ближе к середине, покрытой красным сукном для прохода Цесаревича.
Но вот он подъехал; все зашевелилось, вскочило... Он стал всходить, не глядя, по-видимому ни на кого; но вдруг я увидала, что он приподнял руку, не останавливаясь и медленно всходя по ступеням. Оказалось, он заметил, что "какой-то зевака забыл снять шляпу". В следующую минуту этого господина не стало: точно сквозь землю провалился (я узнала после, что его посадили на гауптвахту).
Наутро, мы видели из окна, как Цесаревич со свитой, в числе которой был известный Василий Андреевич Жуковский, ездил осматривать что "это за город". Узнав, что он будет в церкви Смоленской Божьей Матери, что на воротах, мы отправились туда. Здесь выставлены были шлем и сандалии мученика Меркурия, Смоленского чудотворца.
Нужно сказать, что еще накануне в соборе Наследник пожелал видеть шлем, латы и сандалии эти; оказалось, что никто не вздумал приготовить их и даже разыскать, начиная с архиерея Тимофея, заступившего место Иосифа (который в то время уже удалился на покой в Киев, где и скончался).
Итак, по заявленному Цесаревичем желанию, в ту же ночь отысканы были шлем и сандалии святого в какой-то кладовой, заплесневелые, в жалком виде, а лат так и не нашли. Наследник, войдя в церковь Смоленской Одигитрии, подошел к столу, поставленному среди церкви и покрытому парчой с разломленными на ней священными предметами, положил земной поклон, приложился к ним, осмотрел и вскоре уехал.
С тех-то пор шлем и сандалии эти находятся на виду в соборе в углублении стены близ алтаря.
Шлем железный, очень плохой работы, с застежкой под бороду. Сандалии тоже железные, большие, тяжелые, в роде лаптей, застегиваются спереди металлическим же перехватом. В истории города Смоленска говорится, что было два святых Меркурия; был один монах. Его мощи во время нашествия иноплеменных были так усердно куда-то спрятаны, что все забыли, где они, тогда как до 1812-го года они находились в монастыре Св. Авраамия в Смоленске, вместе с мощами Авраамия, который также пропади без вести.
Тот же св. Меркурий, шлем и сандалии которого я видела, был воин. По велению Богородицы он один выступил против шайки татар близ деревни Долгомостье.
Бал удался как нельзя лучше. Я не была на нем; но сестры мои поехали, а с ними и короткая приятельница их, несколько времени в детстве жившая и учившаяся с ними в Покровском, Амболевская, которой родной брат, артиллерийский генерал Ганичев, любимец великого князя Михаила Павловича, женился на очень богатой, 14-летней девице Вадковской.
Когда Ганичев, прося позволения у Михаила Павловича жениться, сказал ее годы и предложил великому князю взглянуть на невесту, чтобы "судить, можно ли ее назвать малолетней", то великий князь, увидев ее, нашел, что "она развита вполне": до такой степени Вадковская была толста и мужественна.
Чтобы пройти в двери, ей надо было растворить обе половины дверей. На платье ей покупалась целая штука материи, а с летами она сделалась так уродливо-толста, что избегала показываться в общество.
Цесаревичу избрана была одна почетная особа для танцев, не более, потому что губернатор Хмельницкий был человек бессемейный, так же как и комендант Керн (Ермолай Федорович), имевший только одну дочь, жившую в Петербурге. Но, протанцевав одну кадриль, Цесаревич заявил "желание танцевать еще", а так как распорядители бала находились в затруднении, то он, приметив на одной молодой особе шифр Смольного института, сам подошел к ней и ангажировал. Эта счастливица была дочь поручика Мицкого, Анна Фёдоровна.
По возвращении домой, жизнь наша вошла в обычную колею, и мы проводили время довольно приятно, хотя несколько однообразно.
В оранжерее нашей ягод бывала такая пропасть, что "не знаешь, что с ними и делать". Когда бывало, поспеет малина, то "надоевшую уже клубнику" обирают дворовые для себя, сушат ее или варят варенье, в летние знойные вечера по всему двору пахнет зрелой клубникой.
Оранжерея была порядочная, но могла бы быть гораздо лучше; два садовника не особенно усердно за нею смотрели, хотя было достаточно абрикосов, бергамот, особенно розовых черешен, которых деревья были так высоки, что без подставной лестницы нельзя было достать до кроны.
Осенью на всех трех гумнах шла молотьба, и мы любили, набрав корзины яблок, раздавать их бабам и парням, насыпая им в шапки и платки; за то нас эти бабы любили и долго спустя, когда по кончине матушки и братьев, Покровское было продано, нас очень жалели, в одно время с нами состарившиеся, крестьяне.
Хотя Смоленская губерния считается бедной, но я не могу сказать, чтобы крестьяне наши очень нуждались. Отец и брат мой всегда говорили, что первое их желание видеть своих мужиков в сапогах, а не в лаптях.
Конечно, сообразно понятиям того времени, бывали и телесные наказания, но лишь как исключение и в редких случаях; притом они совершались большей частью негласно, то есть, знали о решении подвергнуть провинившегося розгам лишь брат, староста и та деревня или хутор, где жил виноватый. До нас же это не доходило.
Во время поездок по зимам в Смоленск, для въездов с семейством Энгельгардтов, мы нашли родственника в лице князя Николая Николаевича Хованского (по бабке нашей Марье Ивановне Толстой) и были приглашены бывать в его доме, куда принимались люди "избранного в губернии круга".
В Новый год дворянство на бале принимало в доме собрания купечество и лиц других сословий, причем многие были закостюмированы, как например три сестры Лярские, которых обычный костюм был известен; он назывался "летучая мышь" и состоял из большой шали, завязанной назади так, чтобы концы не расходились, на голове из нее же образуются уши или рожки и прикрывают лицо, так что видны только нос и глаза.
У Лярских были шали синие, желтая и белая, и всякий знал, что это именно они. Я не была закостюмирована, а просто в розовом шале на марле и в атласных белых башмаках, придержанных на ногах перекрещивающимися лентами.
Просидев несколько времени, хочу встать на приглашение к танцам и не могу: марля, подложенная под материю платья, прилипла к полу! Хочу ступить, оставляю башмаки, прилипшие на одном месте. Оглядываюсь и вижу, что танцующие теряют башмаки и среди танца вприпрыжку убегают в уборную, неся их в руках.
Оказалось, что крашеный под паркет пол, сильно потертый, распорядились только накануне подновить масляной краской; он упрямился, долго не сох. Чтобы высушить масло, придумали натереть его мастикой, прибавив в нее смолы, которая, разгоряченная трением от танцев, произвела целый скандал, так что бал не удался.
Балы же Александра Фёдоровича Гернгросса и дочери его, генеральши Швейковской, отличались убранством и угощением. Так, на большом серебряном подносе устроен был из золоченной бумаги, храм на восьми золоченых колонах с золотым куполом, кругом которого в золотых кольцах висели чайные и десертные ложки.
Внутри этого храма был наложен разноцветный плитняк из фисташкового, лимонного, малинового и других сортов мороженного. Разбросанные на подносе плитки эти изображали "разрушение здания".
Из соседок наших по деревням я довольно близко сошлась с одной из девиц Римских-Корсаковых, Авдотьей Петровной и очень всегда сочувствовала ее грустной жизни, когда она вышла замуж за Александра Львовича Каленова.
Это был уже вдовец, которого мать, настоящая "баба-яга", многие из отличавших ее качеств передала сыну. Первая жена Каленова была старшая из тех трех княжон Соколинских, которых так странно одевала бабушка их, старуха Каховская, кончившая курс Смольного института в числе воспитанниц самого первого выпуска, еще при Екатерине и Бецком.
Каховская, не сознавая, что познания ее уже отстали, и внучкам требуется что-нибудь лучшее, не хотела их определить в какое-либо заведение, и они должны были довольствоваться тем, чему она сама могла их научить. В пору приготовления к свадьбе старшей внучки они поехали за покупками в Москву.
Все три княжны были очень светлые блондинки, бабка их совершенно седая; они сели в свой старинный рыдван, карету светло-жёлтого цвета, запряженный шестёркой серых лошадей; при карете два лакея и кучер в желтых ливреях с серебряными княжескими гербами.
Позади ехал жених, помещик Бельского и Духовщинского уездов, Каленов, в своем экипаже. В Москве они отправились за покупками; шествие открывала бабушка, за ней следовали три внучки, каждая с большим холщовым мешком в руках для складывания в него покупок, а позади горничная с внушительного размера жестянкой, наполненной старинными серебряными рублями; ключ от жестянки несла бабушка.
Опорожнив почти вполне свое казнохранилище и наполнив длинные мешки, собрались они домой, но тут выпал снег (дело было осенью), они же приехали без шуб; чтобы помочь делу, бабушка тотчас приобрела для каждой из внучки и для себя по белому заячьему меху и, сделав в каждом по круглой дыре для просовывания головы, облекла в них всю компанию. В таком виде они возвратились домой.
Каленов все время сопровождал их. По прошествии 6-ти лет и имея уже двух детей, он овдовел и тогда-то появился в соседства нашем в качестве жениха моей хорошей знакомой Авдотьи Петровны Римской-Корсаковой. Бедняжка не была с ним счастлива; он обращался с женой деспотично, ревновал ко всем и каждому, так что знакомые перестали к нему ездить.
На время собственной отлучки, он запирал жену на ключ и по возвращении ревизовал, на много ли подвинулась без него ее работа, заставлял ее соблюдать строго вей постные дни, а сам, сидя против нее, уплетал цыплят; задавал ей уроки чтения Псалтыря нараспев, как читают по покойникам, для чего рядом с их спальной была небольшая молельня с множеством образов, лампадами и свечами.
Заперев там жену часа на два, муж отправлялся на прогулку, или возился с гувернанткой своих детей. Если, во время их редких выездов к соседям, жена сделает или скажет что-нибудь несогласное с волей мужа, он ее потихоньку щипнет, не имея возможности иначе заявить ей свое неудовольствие.
Случилось, что во время его поездки в Смоленск, Авдотья Петровна, соскучившись одна, решилась приехать к нам и не успела вернуться домой ранее мужа; тотчас пошли сцены ревности. Я уже легла спать, как вдруг ко мне стучат. Это Каленов, тотчас по приезде домой, послал нарочного разыскивать жену, и я должна была дать "свидетельство кучеру, что он свою барыню у нас уже не застал, но что она действительно была".
Постепенно она чахла и умерла еще молодой, оставив двух сирот. У Каленова было несколько нагальванизированных банок. Он делал опыты, большей частью для своей, далеко не похвальной забавы. Раз приехал к нему приходской священник. Угощая его, хозяин нагадьванизировал чарку вина так сильно, что гость, взяв ее в руку, упал со всех ног навзничь... (здесь заканчиваются воспоминания Марьи Сергеевны Николевой).
Марья Сергеевна Николева вышла замуж за смоленского дворянина Ивана Ивановича Транковского. Они имели трех детей, - двух дочерей (Екатерина и Мария Ивановны) и сына, Алексея Ивановича Транковского.
Другие публикации:
- Государь едет и еще притом улыбается, видя нарядную даму, увязшую в болоте (Воспоминания М. С. Николевой)
- Солдаты притащили арфу и собрались рубить ее для костра, подкладывая в огонь ноты (Воспоминания М. С. Николевой)
- Гульчинский струсил и сложил свое двусмысленное поведение на необходимость повиноваться силе (Воспоминания М. С. Николевой)
- Лесли был похож на Суворова, не только лицом, но и манерами и странностями (Воспоминания М. С. Николевой)