Продолжение воспоминаний Марьи Сергеевны Николевой
На одном из наших хуторов, на Сгорелище, отец мой, вскоре по приезде из Сибири, открыл ключ железной воды и для пользования им выстроил по близости дом, довольно просторный, оставшийся, однако по разным обстоятельствам необитаемым. Этот дом приобрели Голубцовы и назвали усадьбу "Натальиным", в родовое же село свое Гнездилово, в 30 верстах от нас, стали ездить изредка.
Голубцова, вышедшая замуж уже немолодых лет, сохранила и в замужестве "много оригинальных воззрений". Так, она постоянно пряталась от мужского пола; не терпела на себе пристального взгляда мужчины и из опасения, чтобы меньше было видно ее лица, даже тем лакеям, что прислуживали ей за обедом, снимала свою гроденаплевую серую, глубокую шляпу, только ложась спать, днем же не только постоянно носила ее на голове, но еще завешивала себе лицо до подбородка, зеленой густой вуалью.
Шляпы же носили в то время в виде кибитки. В этой же шляпе была она и в то время, когда состоялась свадьба ее воспитанницы с одним из семинаристов, приехавшим к родственникам в Гнездилово.
Товарищ его, увидев хорошенькую Варвару Васильевну, влюбился в нее, и когда Голубцова отправлялась на прогулку, он всюду следовал за Варей. Прогулка же совершалась так: впереди генеральша, плотно завышенная вуалью, за ней три девицы; из них одна несет складной стул, другая склянку с какими-нибудь каплями, мятные лепёшки и проч., третья ридикюль генеральши, и все шествие обходит дорожки сада и цветника, подвигаясь мерным шагом.
Вслед за этой компанией, переехавшей в Натальино, переехал и семинарист и тайно поселился на огромном чердаке дома, куда был ход из внутренних комнат. Варвара Васильевна незаметно наберет в тарелку от каждого блюда во время обеда и вынесет на балкон, куда выходило окно ее комнаты, а он подкрадется с другой стороны; так прошло лето.
Между тем, увлечение Вари подвигалось и интриговало прислугу, в числе которой была татарка-перекрест, которая и выдала влюбленных. Начались допросы. Семинарист скрылся, а Варя во всем призналась; но, как оказалось, она еще не зашла слишком далеко, и все ограничилось романической любовью.
Красавицу, ещё совсем юную, все же отослали верста за 40, к ее родной тетке Афросимовой.
Вскоре за тем, приехал брат Вари, Николай Васильевич, отчаянный кавказец с чисто разбойничьим лицом, ухарскими замашками, совершенный сорвиголова. У него было 30 душ своих крестьян, и он поселился на своей земле. Приехав к Голубцовым и узнав историю с сестрой, он вообразил, что "сестра его совсем погибла", страшно рассердился, потребовал к ответу старика-генерала и, выхватив шашку, набросился на него; но старику как-то удалось вывернуться и, ухватившись за клинок, выдернуть его из рук нападавшего, который, нашумев и обещав "отомстить за сестру", ускакал.
Дня через два, в лунную ночь, когда старики Голубцовы уже поужинали, заслышали они колокольчик и бубенцы и увидели лихую тройку с телегой, а в ней Афросимова с товарищем.
С гиканьем и свистом спустились они с противоположной дому горы и стали кататься кругом дома под самыми окнами, пугая стариков, которые, не зная, как освободиться от подобной осады, командировали нарочного к нам в Покровское. Тотчас, несмотря на позднее время (в деревне же ложатся рано), заложили нам карету, и мы отправились на выручку.
Завидев, наш экипаж, Афросимов скрылся; но дня через два, снова повторилось то же представление, а затем и в продолжение всего лета, раза по два в неделю, и всякий раз, несмотря ни на какую погоду и час, мы непременно полной каретой являлись в Натальино, куда почти всегда и я вынуждена была полусонная одеться и ехать: потому что в четырехместной карете усаживались матушка, сестра Надежда, как друг и советник Голубцовой, сестра Елена и я; другие же мои сестры не очень-то охотно ездили в Натальино.
Под осень Голубцовы стали, наконец, жаловаться предводителю на Афросимова, на которого приносили жалобу и крестьяне его, называя его "курятником", потому что "он потаскал у них всех кур".
Но предводитель, боязливый, малоэнергичный, сослался "на трудность поймать молодца с поличным". Вдруг является Варя, пешком, в сопровождении одной крестьянки, жалуется "на преследование брата" и просит Голубцовых снова "принять ее к себе"; но лишь только она у них поселилась, как наехал брат с тёткой, наговорил старикам кучу грубостей и увез сестру.
Дома, он начал упрекать ее "за связь с семинаристом", требуя от сестры доказательства ее невинности... Несчастная, не могла долго скрыть своего положения и через посредство тетки, снова прибегнула к покровительству Голубцовых, которые, сжалившись над бедной красивой Варей, нашили ей к будущему ребенку много белья, отправили ее на собственный счет в московское родовспомогательное заведение и уплатили за полугода вперед.
Но вот Варвара Васильевна разрешилась от бремени и, соскучившись, снова появилась с ребенком у брата, на которого, между тем, крестьяне опять подали жалобу. Дело кончилось "острогом и рудниками для брата" и ссылкой для сестры, писавшей потом "о своей жалкой жизни в Сибири", и Голубцовы ей туда послали денег, после чего всякие известия о ней прекратились.
После 1812-го года долго чувствовался недостаток в офицерах, а потому вакантные места, пополнялись произведенными из сдаточных солдат, да из фельдфебелей, лишь бы знали службу.
Эти "новопожалованные" честились общим именем "фронтовых офицеров", а как они все были уже не нижние чины и носили эполеты, а иные дослужились и до майорского чина, то их принимали и помещики тех мест, где были расположены их роты.
В окружности Покровского и в наших деревнях почти всегда бывали на постое части войск, и офицеры посещали нас довольно часто. Некоторые фронтовые бывали очень оригинальны и никак не решались сесть в гостиной. Иной станет упорно, заложив руки за спину и стоит целый час.
Мы приходим в затруднение, как и чем занять его. "Садитесь, прошу вас", говорит сестра. "Покорнейше благодарю, мне и здесь хорошо". И снова стоит. Старшая сестра прикажет мне "сесть с ним играть в крепость" (род шашечной игры), для чего поставит небольшой стол к углу комнаты, и вот мы вдвоем усаживаемся.
Игра длится долго, я начинаю зевать, даже задремать готова. "Не довольно ли?", - спрашиваю партнера, надеясь на освобождение. "Нет, позвольте еще", отвечает кавалер, и "испытание моего терпения" продолжается.
Один женатый майор с товарищем квартировал в одном из наших хуторов; они упросили нас приехать к ним на чай. Мы были усердно угощаемы вареньем, а когда собрались уезжать, госпожа офицерша говорит: "Кушайте же, пожалуйста, ведь не собакам же бросить ваши остатки".
Иногда съезжались к нам семейства соседей, являлись офицеры и устраивались танцы, хотя некоторым неловким, "новоиспеченным благородиям" случалось падать, вальсируя. Если, во время Пасхи, солдаты квартировали в нашей стороне, то всегда бывала пальба из ружей при первом возгласе "Христос воскресе", а по окончании службы роты выстраивались на широком дворе, против нашего дома, и начиналось христосование, что мне казалось забавным.
Я наблюдала, как солдаты стоят, вытянув руки по швам, не смея шелохнуться, а офицеры обходят ряды, тоже затянутые и с руками по швам и, вытянув губы, чмокаются, то наклоняясь к какому-нибудь невысокому солдатику, то выпрямляясь. Пребывание военных очень оживляло наше село.
Всякую весну, бывало, полк или два идут из южных губерний под Москву в лагеря. Деревня наша отстояла версты две от столбовой дороги на Вязьму и Смоленск. Большой проселок шел через наше село, и по нему всю зиму тянулись обозы с хлебом, пенькой и т. п. Столбовая дорога делала большой крюк, и наш проселок предпочитался.
Штаб полков держался столбового пути, тогда как полки брали сокращенной дорогой, и я любила смотреть, как они спускались с нашей горы, поротно с песнями и барабанным боем, иногда подымая нас с постелей в 4 часа утра. Если бывало жарко, делали привал, брат приказывал выкатить им бочонки домашнего пива и квасу и поил солдат, а офицеров зазывал к себе и угощал завтраком или обедом, смотря по времени.
Раз шел полк с музыкой; брат пригласил офицерство, в то время как было у нас общество соседей; явилась музыка; один из военных, но в партикулярном платье, живо и ловко стал распоряжаться, устанавливал музыкантов, выносил лишнюю мебель, чтоб не затруднять танцев и проч. Оказалось, что это офицер, разжалованный за что-то в солдаты до выслуги, но и не удавшаяся карьера не могла усмирить буйную голову.
Он привел также почти слепого ветерана, солдата, хорошо игравшего на арфе и певшего старческим дребезжавшим голосом; он следовал всюду за своим полком.
Наступил 1825 год, памятный для всякого русского, год кончины царя Александра Павловича Благословенного.
Осенью Государь предпринял поездку в Крым; путь его лежал через нашу неказистую, маленькую Ельню (уездный город). Все дворянство собралось его встречать, и много было тут анекдотов, выдумок и приключений.
Так, одна мелкоместная госпожа имела порядочный фруктовый сад и, узнав, что путь Царя пролегал через ее усадьбу, вышла встречать его с полным блюдом слив. Государь увидев это, приказал остановиться, привстал в экипаже и взял одну сливу; но барыня начала упрашивать "взять еще". Государь снисходительно взял еще одну.
"Берите все", - кричит помещица в экстазе и прямо высыпает все содержимое блюдо в коляску Государя. Он засмеялся, вилел кучеру ехать и, немного погодя, остановившись, приказал своей свите "разобрать сливы".
Наше семейство, конечно, тоже приехало в Ельню еще накануне дня, в который ожидали Государя, а в тот день, утром, узнав, что царская кухня уже прибыла, мы пошли смотреть, как готовится Государю кушанье.
Главный повар был Миллер, на сестре которого, был женат, наш хороший знакомый и сосед Хлюстин. При помощи этой "рекомендации" мы свободно наблюдали, как этот главный кухмистер, во фраке, белом жилете, с орденом в петлице, засучив по локоть рукава, в переднике из голландского полотна, чистил коренья и, намочив чернослив, сдирал с него кожицу, чтобы сварить компот Государю.
Наконец, вот и Государь приехал. Я, понаслышке, страстно любила его, хотя никогда не видала. Это было в начале августа; погода стояла прекрасная, вся площадь, в центре города, была полна народа; тут же были и лошади для Царя и его свиты. Приготовлен для приема его был небольшой деревянный дом, комнаты в четыре, купца Кузмёнкова, окнами на площадь, и несколько подобных же домиков для свиты.
Он въехал в город в полдень и по обыкновению прямо к собору, где его встретило духовенство. После многолетия, Благословенный подъехал к отведенной ему квартир, у крыльца которой стояло человек до 25 инвалидов. Государь сказал им: "Здорово, ребята" и вошел в дом, а ветеранам генерал Соломка (Афанасий Данилович) начал раздавать каждому по рублю.
Меня народ прижал к одному из окон, и вдруг, о счастье! Государь подходит именно к нему и отворяет его собственноручно, а как окна были от земли невысоко, то я очутилась в двух шагах от Царя, и моя голова почти на одном уровне с его головой.
Я опьянела от восторга и совсем будто потеряла сознание; я даже не помню, что со мной было; но после мне рассказывали, что я громко кричала: "Мама, мама, посмотрите, вот он!", так, что кто-то, меня сильно потряс за плечи, и тогда только я опомнилась и встретилась глазами с Государем, который на меня смотрел и улыбался.
Потом он пошел к другому окну и тоже отворил его, а затем сел кушать, и с ним сели человека четыре из свиты. У прибора его стояла серебряная дорожная солонка в вид лоханочки и маленькая простая баночка с надписью: "cerises roses" (вишневые розы); видно, он любил их. Мы все время глазели в окна.
Рядом с нами стояла пожилая девица Лярская, Анна Наркизовна, одержимая тихим помешательством.
Брат ее, Петр Наркизович Лярский, у которого во время кампании 1812-го года оторвало ядром ногу, ходил на костылях и был также нашим знакомым. Анна Наркизовна не могла примириться с мыслью, что "младшая сестра ее вышла ранее замуж и при этом получила от матери в подарок желтую турецкую шаль". Мало-помалу она потеряла рассудок и в каждом мужчине видела "себе жениха".
В описываемый день, на одной из сестер моих, надета была модная тогда пелерина с длинными концами, убранная лентами и шитьем. Бедная помешанная пришла в восторг от неё, повернулась спиной к окнам, где все видят Государя, рассматривала пелерину и громко сказала: "Слышали вы, как Государь сказал при всех: Анна Наркизовна, я тебя люблю. Вот. Даже узнал мое имя".
По окончании обеда, Государь, собственноручно пожаловал хозяйке дома, купчихе Кузмёнковой, перстень с аметистом и бриллиантами, а хозяину, ее мужу, золотые часы. Вскоре подали ему экипаж, простую, без всяких украшений, зеленую коляску, запряжённую в восемь лошадей навынос; с ним сел Дибич (Иван Иванович).
Лакеев не было, а только на козлах знаменитый Илья Иванович (Байков). Лошади серые в яблоках. Но лишь коляска тронулась, как весь народ, с криком "ура", схватился за колеса, так что экипажу нельзя было двинуться; шапки, шляпы, все полетело вверх, энтузиазм был всеобщий. Государь встал и раскланялся на все стороны.
"Жена моя скоро будет у вас", сказал он народу. Это еще более всех восхитило. Так мы проводили незабвенного, кончину которого вскоре горько оплакали.
Встреча Государыни (Елизавета Алексеевна), для которой мы снова в сентябре поехали в Ельню, была неудачна. Дождь лил, как из ведра. Несмотря на то, множество дам, и мы в том числе, стояло под окнами Императрицы; но она была нездорова, и мы ее не видали. Я только видела, как в поданную карету вошла дама в белой шали и темно-малиновом ваточном капоте; но кто это был, не знаю.
Я засмотрелась на запухшие от сырости окна кареты, стараясь что-нибудь через них увидеть, как вдруг слышу над собою: "Ayez la bonté de me permettre de passer" (Будьте так любезны, позвольте мне пройти), оглядываюсь и вижу довольно полного немолодого господина в надвинутой до бровей фуражке и военной шинели, из-за которой выглядывала звезда.
Это оказался князь Волконский (Петр Михайлович), сопровождавший Государыню.
В продолжение наступившей затем зимы испытали мы многие огорчения и потери. Весть о кончине так горячо любимого Царя потрясла всех. Много было толков по этому поводу. Распространился слух, что "англичане опоили его медленными ядом, от которого у него скоплялась вода в головном мозгу. Ее хотя и выпускали, делая операцию, но она снова накоплялась и свела его в гроб".
Потом этот слух опровергали и пускались в новые догадки. Около этого же времени умер генерал Петр Петрович Пассек, которого я уважала и любила. Затем сильно простудилась сестра Татьяна Сергеевна и скончалась в полном расцвете сил и красоты; ей еще не было и тридцати лет. За ней последовал и старик отец мой, которого, смерть от удара (coup foudroyant) нас особенно поразила "своей внезапностью".
За несколько дней до кончины его, старшая сестра получила письмо от Бунаковых, наших вяземских знакомых. Он передавали, что "сосед их, Бельский, так заинтересовался мною, танцуя со мною во время съезда на ярмарке в Хиславичах (это когда я прикинулась наивною), что просил Бунаковых пригласить наше семейство приехать, дабы иметь случай познакомиться".
Узнав, что Бельский "человек порядочный и имеет достаточные средства, а потому может быть мне партией", стали собираться к Бунаковым. Но конечно все это делалось (т. е. читали письмо и решали его последствия) между моими старшими, я же могла только догадываться о затеваемом. Мне подарили модную шляпку "à la bergère" (пастушки) из бархата масака, с голубой отделкой из шёлкового шарфика.
Горничные уселись вышивать мне платье барежевое, цвета abricos; вышивалась гладью кайма, несколько ниже колен, шелками зелёного цвета, изображавшие дубовые листья. На пояс и эполетках те же листья помельче. Но вот случилась катастрофа, смерть отца, и поездка не состоялась. Кончина эта так потрясла мать мою и любимую дочь отца, Елизавету Сергеевну, что они заболели.
Когда начали они поправляться, мы поехали на богомолье в Нилову пустынь, где незадолго до того, отошел в вечность архимандрит Никанор, в мире, Николай Александрович, родной брат моего отца.
Память о нем живо сохранялась между монахами, которые его очень любили, а потому, узнав в нас "его родных", они встретили нас радушно, отвели нам особое помещение, очень хорошее и угождали, как могли лучше. У нас даже была отдельная кухня, в которой мы готовили для больных наших скоромное кушанье; а как они были еще слабы, то иеромонах приходил в наши комнаты служить особо для нас всенощную.
Несколько отдохнув, матушка со старшими дочерьми говела. Тут, во время "Херувимской" я в первый раз услышала кликуш, поднявших такой вой, что стало страшно и тоскливо на душе. Это повторялось каждую обедню. Притворялись ли эти женщины или нет, я не знала наверное.
Монастырь стоит посреди острова Столобного, почему и святой Нил называется Столобенский. Местность его, на озере Селигер, очень красива, что было заметно даже зимою.