Продолжение воспоминаний Марьи Сергеевны Николевой
На следующее лето, (1821?) мать, повезла меня в Москву, для совещания с докторами Делонэ и Гаазом, которые нашли, что мое лечение (здесь от временной слепоты) было ведено настолько правильно, что "более ничего не надо".
Мы наняли довольно большой дом в Москве, в Хлебном переулке, где и прожили все лето. Сестра Татьяна, тоже больная, пользовалась у Гааза, а я с Надеждой Сергеевной ездила осматривать все достопримечательности вместе с нашим родственником, князем Александром Александровичем Щербатовым, женатым на Прасковье Сергеевне Толстой и заведовавшим дворцовыми и другими казенными зданиями.
У Щербатовых было четыре дочери и два сына. Княгиня добрая, радушная москвичка. Семья эта жила в своем большом двухэтажном дом с садом и оранжереей. Года за три до того, старшая дочь Елизавета Александровна бежала из родительского дома с неким Савичем, увезшим ее с бала, при содействии товарищей, и женившимся на ней.
Во время нашего пребывания в Москве последовало примирение между родителями и "молодыми Савич", уже имевшими двух детей. Княгиня привозила их к нам знакомиться, затем они уехали в свою малороссийскую усадьбу, где и жили постоянно. Вторая княжна, Наталья Александровна не была красива; она потом вышла за барона Розена. Третья Прасковья и четвертая Анна, моих лет, еще не выезжали. Мы часто виделись, вместе гуляли на Пресненских прудах и бегали в саду Щербатовых.
По времени, княжна Прасковья, вышла за своего родственника, тоже князя Щербатова. Все три были назначены фрейлинами, но жили в Москве и являлись ко двору лишь во время приезда царской фамилии. Княжна Анна выделялась своей красотой и, когда войдя в совершенные года, она представилась Государыне, то Александра Фёдоровна, любившая окружать себя всем красивым и изящным, пожелала "ее иметь всегда при себе".
Хотя Щербатовы имели 2000 душ в Харьковской губернии, но при большой семье трудно им было содержать трех дочерей при дворе, где любили пышность, и Государыня всегда замечала, если фрейлина являлась два-три раза на бал в одном и том же платье. Поэтому Щербатовы всячески старались оставить дочерей в Москве, в чем и успели для двух, Анну же нельзя было удержать.
Она, однако, была во фрейлинах недолго. Императрица нашла ей партию в лице флигель-адъютанта Александрова (Павел Константинович, здесь сын великого князя Константина Павловича). Императрица сама заботилась о приданом княжны, была у нее посаженой матерью, нарядила в собственные бриллианты и позволила пригласить не только родных, но и кого пожелает. Венчание происходило в церкви Зимнего дворца.
К этому дню приехали Савич и родственник князь Одоевский (Владимир Федорович). Со всем нашим многочисленным московским родством мы видались часто лишь до 1812 года, потом мало-помалу, реже и реже, пока совсем не отдалились от него. Причина крылась в расстройстве нашего состояния при нараставших нуждах семьи и слепоте главы ее.
Встретив меня, в этот наш приезд в Москву, у Щербатовых, князь Одоевский, любитель музыки и отчасти композитор, узнал, что я играю и во время годичной слепоты моей не бросала заниматься. Он мной заинтересовался и просил сыграть. Это польстило моему самолюбию подростка, и я пустилась играть большой концерт Дюссека, который знала весь от доски до доски, не давая спуску на tutte; сыграла я без ошибки, но весело ли было слушать, это другой вопрос.
После обеда все поехали гулять в очень посещаемый тогда Кремлевский сад. Князь Одоевский, предложив мне взять его под руку, пошел вперед; это меня так сконфузило, что я на все речи его упорно молчала, и он, конечно, счел меня за совершенную дуру; а причина была та, что мать и старшие сестры следовали за нами, а я воспитана была в таком почтении к ним, что не могла примириться с мыслью играть в присутствии их выдающуюся роль, хотя бы на минуту.
Кроме родственных нам Паниных и Грибоедовых, были еще нам родня три старушки, сестры Николевы, Елизавета, Наталья и Елена Петровны, и племянник их, сын их брата, Николая Петровича, который дружил в свое время с писателем князем Шаховским и сам был писатель. Оба они теперь уже давно сошли со сцены.
Девицы Николевы были оригинальны, жили в своем каменном трёхэтажном доме, в каждом из которых помещалось по одной из сестёр с целым особым штатом прислуги, мосек, птиц и проч., причем старшая сестра занимала нижний этаж, младшая же, с лишком 50-ти лет, но все еще считавшаяся в семье своей совсем юной, для пущего сохранена своей девственности, жила в верхнем этаже, чтобы труднее было до неё добраться.
Когда мы бывали у них, то обыкновенно, следовало сделать первый визит старшей, очень радушно нас принимавшей и угощавшей; затем поднимались мы во второй этаж, где угощение повторялось и, наконец, добирались до верхнего, после чего все три сестры собирались на крыльце провожать нас.
Младшая сестра, в качестве молодой девушки, одевалась сообразно с этим, носила букли, открытый лиф и короткие рукава. Так были мы с ними на гулянье, где эта 50-летняя барышня была одета в легком абрикосового цвета платье с открытой шеей, чуть прикрытой кружевной косынкой, едва доходившей до плеч. Короткие рукава оканчивались тонким тюлем, имевшим вид фонарей, в которых руки, играли роль, свечей.
Все пальцы поверх перчатки усыпаны кольцами с бриллиантами, а на шее, поверх косыночки, на толстой золотой цепи большой открытый медальон с портретом племянника, весьма невзрачного, Николая Николаевича Николева, тоже порядочного оригинала, но хорошего человека и храброго полковника, оставшегося холостяком.
Отец его был слеп и потому имел секретаря, бедного, молодого человека, Лунина, женившегося против воли Николева на его дочери, которую увез и, лишившись должности, и надолго пропал без вести. По смерти Николева, все его имущество перешло, таким образом, к его единственному внуку, который, выйдя в отставку, проводил свое время в московских квасных. Это был завсегдатай квасного ряда, нигде не бывший в обществе, любитель и знаток разносортного кваса.
Так он прожил до старости, а по смерти его, Сенат, разыскивая наследников его, вызвал моего старшего брата Сергея, который по приезде в Москву, еще, не будучи введен во владение, подучил прекрасную лошадь полковника, оцененную в 8000, для которой тотчас нанял помещение и прислугу. Но не прошло и недели, как явился настоящий наследник, Лунин, живший до того с женой в Архангельске и приживший большую семью.
Тем наследство брата и кончилось.
Во вкусе этого семейства были у нас еще родные Голостеновы, единственные со стороны матушки, за двоюродным братом которой была Христина Михайловна Голостенова, рано овдовевшая и оставшаяся при небольшом имении (в Псковской губернии), с тремя дочерьми и одним сыном Антоном Ивановичем, служившим в Москве по комиссариату. Он женился на Прасковье Фёдоровне Пасынковой, получил за нею порядочное состояние в Костромской губернии и деревянный большой дом в Москве по Садовой.
Прасковья Фёдоровна имела двух сестер, Марью и Настасью, которые и жили с ней, зятем Голостеновым, его сыном и принятым ими на воспитание мальчиком, баловнем всей семьи. Подобно старушкам Николевым, сестры Голостеновы, тоже уже не молодые, жили каждая на своей половине дома; но, как дом, был в два этажа, то нижний был отведен замужней сестре с ее семейством и штатом прислуги, а верхний, разделен коридором для двух других сестер; у каждой свой штат прислуги и свои затеи.
У Марьи Фёдоровны, среди гостиной, стояла большая клетка с сорокой, беспрестанно кричавшей: "дура и дай каши", что служило постоянной забавой хозяйке.
Младшая сестра, Настасья, также как и младшая Николева, носила прическу буклями, и не расставалась с выхоленной болонкой, всегда расчёсанной, с косичкой на голове, в которую вплетались ежедневно новые атласные ленты светлых, ярких цветов. У замужней сестры была канарейка, помещавшаяся в люстре. Вечером, когда люстру зажигали, канарейка принималась петь под серинетку, премило вытягивая тонким голоском песню, которую ей наигрывали, потом принималась и за свою обычную песню.
К сыну Голостеновых, Егорушке, ходило несколько человек учителей по разным предметам. Они давали уроки по билетам; но Егорушка, толстый мальчик 14-15 лет, был очень избалован, и часто случалось, что по билету получались деньги, тогда как урок был только фиктивный.
На танцевальные вечера к Голостеновым собирался кружок знакомых, между прочим князья Мещерские, усердно упражнявшиеся, в только что вошедшей в моду французской кадрили и мазурке, которую, тогда танцевали не так как теперь, просто бегая под музыку, а со всей ловкостью, требуемой польским танцем, с множеством грациозных фигур, так что не всякий решался и танцевать мазурку.
Двоюродный брат мой, Иван Юрьевич Николев, впоследствии генерал, был тогда полковником Софийского полка и помещался в огромных четырех комнатах в Хамовнических казармах. Он был женат на Татьяне Алексеевне Юрьевой из очень богатого, довольно известного в то время дома. Она была дочь одного из четырех братьев Юрьевых; трое из них не были женаты и подобно Николевым и Голостеновым, жили каждый в отдельном этаже общего большого дома.
Татьяна Александровна получила на свою часть в Ржевском узде имение Щетинино, брат же ее, был, единственным наследником дядьев. В этом семействе, было принято, в случае покупки одним из Юрьевых какой-либо вещи, тотчас покупать и остальным - одинаковые. В день именин которого-нибудь из них, Иван Юрьевич, обязан был являться с подарком.
Юрьевы сапог не носили, а ходили в чулках и башмаках с пряжками. Они были скупы: им казалось большим расходом платить за чулки 5 рублей, и они не могли понять, как Иван Юрьевич платил за свои 25 р., и требовали от него каждому из дядей подобных же чулок, в подарок на именины.
Детям своей племянницы они дарили в день ангела деньги, сообразно своему старшинству: каждый внук получал от младшего деда пять коп. медью, второй дед давал 10 коп., и так до старшего деда. Братьям Юрьевым казалось, что они щедро одаривали внучат. Они оставили миллионное состояние племяннику, страшному кутиле, который по уплате долгов, остался ни при чем, а за остальные, неоплаченные долги посажен был в яму и умер в бедности.
У Ивана Юрьевича бывали мы довольно часто и с его семейством ездили к его знакомым. Так попали мы к одному фабриканту, по соседству с Хамовническими казармами, и заплутали у него в саду, в лабиринте. Долго не могли мы из него выйти, пока хозяин не прислал нам слугу, который провел нас к довольно глубокой яме, в виде сухого колодезя, выложенного камнем. Лестница ступеней в 15 ввела нас во мрак колодезя, из которого особый ход, как, оказалось, оканчивался на Хамовническом поле, где стояли наши экипажи.
В числе старинных знакомых наших, до конца жизни поддерживавших с нами дружбу, были Осиповы. Григорий Михайлович Осипов, сын священника села Гнездилова, Ельнинского узда, Смоленской губернии, в царствование Екатерины Великой поступил в приказные. Людей смышленых, мало-мальски образованных, тогда ценили. Семинарист Осипов, красивый, ловкий, неглупый, быль отличен начальством.
Его, как знающего дело чиновника, послали по какому-то поручению в Петербург, где он стал вхож во многие знатные дома, влюбил в себя девицу из хорошего дома, Марию Александровну Самойлову, женился на ней и таким образом приобрёл сильную протекцию ее родных, при посредстве которых поступил на службу в Тобольск, несколько ранее приезда туда моего отца.
В Тобольске же и началось знакомство между ними; но Осипов был старее отца моего и имел в то время детей, из которых старшему было лет 10. Прослужа довольное время советником в Тобольске, он был назначен губернатором в Смоленск, поучал отличия, нажил средства, купил родное село Гнездилово и умер, оставив жену с шестью детьми и хорошим состоянием. Два сына и одна из дочерей умерли молодыми.
Марья Александровна, имея кроме мужнина и свои собственные имения, при сильном родстве, каждую зиму проводила в столице для воспитания детей, а потом поселилась совсем в Москве.
Когда родители мои поместили братьев моих в корпус и пансион, Осипова брала их к себе на каникулы и по воскресным дням. У неё в живых осталось три дочери, которые хотя имели хорошее состояние, но были не красивы собою, и притом круг общества, в котором они вращались, не считались выгодными партиями, а потому вышли замуж уже не в первой молодости, после смерти матери, последние годы жизни бывшей без ног и без рук (ее возили в кресле, и голова у неё так низко опускалась на грудь, что надо было полуопрокидывать кресло, чтобы ее накормить).
Дочь ее, Екатерина Григорьевна, особа милая, образованная, постоянно занимавшаяся чтением, не покидала матери до конца ее дней. В таком жалком состоянии переехала старуха Осипова из Москвы в Гнездилово, бывала и у нас по соседству, и эти поездки совершались в небольшой карете по ночам, с фонарями, чтобы не привлекать внимания прохожих жалкой фигурой сидящей.
По кончине императора Павла много было арестов.
В число арестованных попал и брат тогдашнего министра Фёдора Александровича Голубцова, Дмитрий Александрович Голубцов, намеривавшийся жениться на старшей из трех сестер Осиповых, Наталье Григорьевне. Он просидел в Петропавловской крепости довольно долго, и, когда была, наконец доказана его невинность, он был выпущен на свободу со страшным ревматизмом ног, которые он волочил за собою, шаркая и не в силах будучи их поднять.
Наталья Григорьевна осталась ему верна, и свадьба их совершилась в Гнездилове, где они и поселились.
По смерти их матери, Анна Григорьевна, очень ценившая деньги, решилась принять предложение богатого, но с очень некрасивой репутацией, Николая Петровича Воейкова, притом же отталкивающей наружности. Владея большим имением, он не иначе позволял жениться своим крестьянам как присваивая себе право первой ночи; он по жалобам крестьян много раз был судим, но всякий раз выпутывался, благодаря своим деньгам.
В день свадьбы Анны Григорьевны, когда молодые остались одни в своей комнате, выходившей низкими окнами в сад, и когда огонь был погашен, Воейков почувствовал, что на него навалилось что-то тяжелое и душит его. Анна Григорьевна не потерялась и с помощью прислуги задержала неизвестное лицо, которое оказалось матерью, обесчещенной Воейковым, накануне свадьбы, крестьянской девушки.
Вскоре, Воейковы продали свое Ельнинское имение и переехали в Можайский уезд в село Ильинское, но большую часть года жили в Москве, где этот завидный супруг завел любовниц и все ночи проводил у цыган. Имея пятерых дочерей, жена его не могла найти порядочной гувернантки, благодаря невозможному поведению мужа. Когда мы были у них в Москве, в их роскошно обставленном доме, с громадными трюмо и роскошной мебелью, то приметили, тут же, прибитого пулей к стене, таракана.
Деспот-хозяин показывал на нем свое искусство в стрельбе и, в присутствии его, никто не смел прибрать эти следы его упражнений. Одна из девочек, болезненный ребенок лет 5, часто плакала и если это случалось в присутствии отца, то, чтобы заставить ее молчать, он выливал, бывало, ей на голову ведро холодной воды. Дети боялись его страшно. Домашние бывали рады, если он уезжал с собаками в отъезжее поле или пропадал в таборе цыган, а жена благодарила судьбу, что не имела сыновей, из опасения сходства с отцом.
Дочери их, таким образом, не получили образования соответственного их хорошим средствам, выучились только танцевать, а мать не жалела для них нарядов. Сама она ежедневно ходила в шелку и бархате, в крупном жемчуге и длинных бриллиантовых серьгах; дети же от 6 до 14 лет, в описываемое время, всегда богато одетые, носили широкие кринолины, а так как они не были высокого роста, то и были прозваны бочоночками.
Чем больше праздник, тем кринолин полагался шире. Приехав на именины к Голубцовой, навезли они столько платьев, что их едва поместили в особо, для того, отведенной большой комнате. По времени все пять сестер, имея хорошее приданое, сделали приличные партии. Мария, стала баронессой Отто, Наталья, вышла за своего однофамильца Воейкова, Екатерина, за гвардии полковника Миницкого, Надежда за князя Оболенского. Младшая Воейкова, Анна, баронесса Боде, и все пять сестер не достигли старости.
Третья дочь Марьи Александровны Осиповой, Екатерина Григорьевна, оставшаяся при больной матери, по смерти ее, будучи уже немолода, жила то со старшей сестрой Голубцовой, то в Москве с дядей, сенатором Акинфеевым, которого была любимицей. У него же она была и во время описанного мною проезда нашего в Белокаменную.
Старшая сестры мои, дружные с ней, тотчас дали ей знать о своем приезде, и вот она входит к нам, к общему удивлению с завязанными глазами и, опустившись среди комнаты на колени, начинает декламировать стихи, объявляя тем, что "она влюблена в Дмитрия Николаевича Бологовского, слепотствует и решилась дать ему слово, хотя знает его непостоянный характер и что он имеет четверых детей от первой жены и совсем ей не пара, но что делать Амур, мальчишка плутоватый, со своими атрибутами нагрянул к ней в палаты"...
Так как сестры мои хорошо знали Бологовского за игрока и притом любившего "полевать с собаками", то старались образумить подругу; но влюбленная не послушалась и, будучи уже почти сорока лет, все же вышла за своего красавца-генерала, любезного, светского человека, имевшего уже тогда две звезды за отличия.
Первая жена его Варвара Сергеевна Салтыкова, страдая ревматизмом ног, лечилась, живя в своем имении Богодилове, близ города Ельни. Пользовал ее магнетизёр Шульц, приобрётший в то время известность. Больная никуда не выезжала и не мешала мужа на свободе охотиться и вращаться в обществе мужчин с подходящими наклонностями, так что он иногда забывал, что женат. В пору вдовства его, старший сын его был уже офицером, второй в корпусе, дочь оканчивала воспитание в Смольном, а младшего Петрушу воспитывал родственник их, по матери, Шереметев.
Екатерина Григорьевна, увлекшись молодым вдовцом, искала частых с ним встреч. Так, в день Семика поехала она с этой же целью в Марьину рощу, пригласив нас занять места в ее ландо, запряженное четвёркой серых на вынос, с форейтором, как тогда ездили.
В Марьину рощу собирался народ на гулянье летом, принося домашние пироги и закуски; расстилались по лужайкам ковры, составлялись кружки знакомых; цыгане, разделившись на группы по 5-6 человек, ухарски пели, охотники выступали в присядку и трепака; молодежь из мастеровых, кто имел хотя бы пятак в кармане, угощалась водкой, разными питиями и закусками с лотков; разносчики голосисто выкрикивали свой товар.
Таким образом, гулянье продолжалось до ночи, а при полной луне и долее. Люди позажиточнее ездили кругом в экипажах, вытянутых в линию и делая круг более версты длиною. Ландо, в котором мы сидели с Осиповой, поместилось в эту вереницу экипажей, но не могло ехать спокойно, потому что невеста все старалась столкнуться с Бологовским, экипаж которого, желтую двухместную карету парой, она все высматривала и только что завидит подходящий по цвету экипаж, тотчас велит из круга выступить, что всегда возбуждало пререкание полиции, а ее задабривать надо было известным приношением.
Оказалось, что жениха на гулянье вовсе не было, и наши труды пропали.
При свиданиях Бологовского с Осиповой они большей частью проводили время в том, что, усевшись визави, играют в шашки или шахматы, раздумывая над каждым ходом по получасу и затягивая игру на несколько дней. После свадьбы они уехали в свое Смоленское имение. Вскоре Бологовский отправился в Петербург, чтобы привезти дочь Софью Дмитриевну, кончившую ученье в Смольном.
Он ввел ее в свой дом, не предупредив, что женат, и Софья очень удивилась, "очутившись в объятиях незнакомой дамы". Она осталась недовольна сюрпризом, не ладила с мачехой, так что отец счел лучшим снова отвезти ее к родным по матери, Шереметевым, в столицу, где она много выезжала и веселилась, но раз летом, качаясь на качелях в обществе молодежи, так несчастливо упала, что повредила спинной хребет и недолго прожила.
Екатерина Григорьевна, имея собственное хорошее состояние, приютила у себя свою двоюродную сестру, Дарью Ивановну Новосильцеву, муж которой прожил свое и женино имение, и Дарья Ивановна с двумя дочерьми-малютками терпела крайнюю нужду и помещалась в беседке большого сада, не помню, кому принадлежавшего.
Помещение было мрачно и сыро, и когда мы по знакомству бывали у неё, то даже чай для гостей присылала Осипова; детские кровати имели самый жалкий вид, и во всем видна была бедность. Помещенные в институт, осиротев эти две девочки со временем были взяты богатым дядей, жившим в Петербурге и вышли замуж. Младшая, Елизавета Васильевна сделала особенно хорошую партию, выйдя за известного Севастопольского героя Корнилова (Владимир Алексеевич).