Продолжение воспоминаний Марьи Сергеевны Николевой
Возвращаюсь к описываемому периоду моей бытности в Москве в ранней молодости (1820-е). Из виденных мною достопримечательностей живее остальных воскресают в моей памяти, небольшой сравнительно с нынешним, дворец Государя Александра Павловича, в два этажа.
В нем припоминаются особенно гостиная комната в три окна, с вышитой шерстями мебелью и таким же большим ковром, работы сестер Государя; вторая с серебряной ванной между двух колонн: с трех сторон большие зеркала, что ужасало мое детское наивное воображение при мысли об отражении в них купающейся в ванне.
Третья комната особенно заинтересовала меня: это небольшая спальня Государя с походной его кроватью, матрасом зелёного сафьяна и такой же подушкой, и его же небольшой кабинет с одним окном на площадь.
Он представлял собой палатку из красного сукна собранного вверху розеткой и с маленькими кругом диванчиками. Забредя туда ранее прочего общества и очень устав, я присела на один из них отдохнуть, но тотчас вскочила, увидев себя мгновенно в какой-то большой компании и только в следующую секунду сообразила, что это не более как мое собственное отражение в зеркалах.
Осматривали мы и терема, где меня удивила необыкновенно высокая постель, почти достигавшая невысокого потолка, простота убранства и теснота маленьких покоев. Помню я Евангелие, лежавшее там на столе, писанное рукой царевны Татьяны Михайловны, с раскрашенными красной киноварью углами и такими же окраинами.
Помню еще несколько узких переходов и узкую витую лестницу, выведшую нас на небольшую площадку, откуда, едва поместившись на ней (так было тесно), мы любовались роскошным видом на Замоскворечье.
Памятна мне и домовая церковь, сообщающаяся с теремами коридорчиком, и хоры за частой, густой решеткой, место тайного присутствия цариц и царевен, во время богослужений.
Мы вышли через нарядные сени, расписанные, как видно, позднее, в турецком вкусе. В узоре, покрывавшем их стены, я нашла сходство с узором моей турецкой шали. Знаменитое красное крыльцо было украшено фресками, а само здание покрыто гранью в виде четырехугольников.
Видели мы Оружейную палату, словом все интересное. Князь Щербатов (Александр Александрович), водивший нас по всем этим местам, жил сам еще по старинному, имея прислугой при княжнах арапку, тоже казавшуюся мне интересной.
У Голостеновых познакомились мы с Горчаковыми и довольно близко с ними сошлись. Семейство это состояло из отца, двух сыновей Андрея и Сергея Николаевичей и четырех, дочерей, на младшей из которых, спустя год, женился брат мой Яков. Софья Николаевна, моя невестка, была недурна собой, богомольна, но недальнего ума, имела полтораста душ в Дмитровском уезде, московской губернии и была с ног до головы коренной москвичкой. Все у нее, голубушки, московские ухватки и ужимки на каждом шагу, что не особенно нравилось моим сестрам, любившим хорошие манеры и тон.
В то время пользовалась в Москве громкой известностью старинная знакомая матушки, Анастасия Николаевна Хитрово, раздавательница репутаций; а потому ее не только уважали, но и побаивались. Она была небольшого роста и жила в собственном каменном доме с вдовой дочерью и племянницей.
У них приютилась дальняя родственница наша, небогатая вдова Крымова, из детей которой одна дочь Мария, получив образование в Смольном и красивая собой, была помещена к известной графине Орловой-Чесменской (Анна Алексеевна). Графиня, вся преданная молитве, была поклонницей духовенства, начиная с митрополита до последнего пономаря, кроме церквей и монастырей никуда не ездила, кроме монахов никого не принимала, так что молодая, хорошенькая Крымова жила затворницей; придя в зрелый возраст, она постриглась в монахини под именем Варсонофии и была впоследствии казначеей монастыря.
В Москве слышала я в первый раз разговор на английском языке. Это было в английском магазине. Нас, провинциалок, поразила брань нескольких человек, и мы в опасении скандала хотели скорее ретироваться, когда нам было объяснено, что тут ничего нет кроме обыкновенного разговора англичан между собою. Привыкши к певучим, ласкающим звукам романских языков, я нашла английский очень неприятным.
К концу лета вернулись мы к себе в Покровское, куда съехались много знакомых и некоторые родственники, в том числе два брата Крымовы, братья упомянутой мною монахини. Их поместили с другими гостями в большой садовой беседке на берегу довольно глубокой сажалки для карасей, через которую был перекинут на арке мостик, выкрашенный розовой краской и освещавшийся двумя фонарями.
Садовник наш, порядочный пьяница, выменивал любимую водку на яблоки, порученные его надзору и, чтобы скрыть свой грех, привязывал штоф на веревку к арке моста, спустив посуду свою в воду, а ночью, прокравшись, вытаскивал ее, чтобы на досуге покуликать.
Раз, подойдя таким образом к воде, видит он качающуюся тонкую березу, низко наклонившуюся, тогда как прочие деревья стояли не шелохнувшись. Какая-то фигура, раскачивающая березу и вся облитая светом полного месяца, поразила его. Думая видеть лешего, он стал кричать; из беседки выскочил один из Крымовых и узнал в лешем своего брата-лунатика, которого, после осторожных заманиваний, наконец удалось снова уложить в постель.
Возвратясь к деревенской жизни, мы возвратились и ко многим деревенским забавам. Так на Святках снова повторились домашние маскарады, в которых из дворовых наших особенно отличался Андрей Аверьянов, забавлявший публику, нарядившись разносчиком. Он выдолбил в виде стаканов толстую свеклу, брюкву, картофель, морковь и, вставив в них свечи, носил эти импровизированные разноцветные фонари на голове, на подносе, выкрикивая: "сбитень горячий", и тому подобное; публика делала вид, что покупает его напитки.
Он был заика, что не мешало прочим дворовым заслушиваться его сказок про Ивана Царевича и Жар-птицу. Одна молодая горничная мне даже объяснила, что Андрей прекрасно говорит и всегда его сказки новы, потому что их трудно понять. Другой дворовый, ловкий парень, хорошо плясал, выступая с лучшей танцоркой из горничных, пускался в ухарскую присядку; а когда ему ставили среди комнаты два стула, спинками вместе, он мигом перекувырнется через них, и так повторяется несколько раз.
В следующем году, только что женившийся брат Яков привез молодую жену в Покровское, и они поселились в одном из двух каменных новых флигелей, стоявших по сторонам дома шагах в 30-ти от него. Молодые привезли с собою человек шесть слуг, а когда родился их первенец Сережа, взяты были к нему кормилица и няня, так что всей прислуги во флигеле брата было 10 человек, во всем же селе нашем было более семидесяти душ дворовой челяди.
Флигель был поместительный, в пять комнат и наверху антресоли. Большую часть дня молодые, конечно, проводили в доме; но, как я уже говорила, невестка не была во вкусе семьи нашей. Мы никогда ничем не притирались, она же всякий день белилась и румянилась. За карточным столом, бросив с азартом карту на стол, стукнет ею и как-то задергается вся, даже ноги под столом заходят, говорит громко и скоро, бегает за мужем в поле, если он пойдет по хозяйству, словом была совсем другого тона; тем не менее все старались делать "faire bonne mine à mauvais jeu" (делать хорошую мину при плохой игре) и ладили по наружности.
Между тем батюшка, хотя и слепой, принимал еще участие в хозяйстве и вел большую переписку со знакомыми и отсутствующими сыновьями через посредство старшей дочери и, любя хороший стол, сам заказывал обед, по будням из пяти блюд, а по праздникам бывало у нас перемен до 12-ти и более. Три больших кухонных книги помогали в выборе.
Сестры, каждая заведовала особой отраслью хозяйства. Екатерина Сергеевна варила варенье до 4-х и 5-ти пудов, Елизавета имела в своем ведении домашних птиц, коих бывало до тысячи разного сорта на трех птичьих дворах; Елена смотрела за пряжей и тканьем холста, которого у нас вытыкали ежегодно до 500 аршин, от самого тонкого, не уступавшего голландскому, до толстого.
Надежда Сергеевна, кроме лечения больных и заведывания аптекой, кроме занятий со мной и Лизой и письмоводства с отцом, присматривала за работой горничных, которые, по обычаю того времени, наполняли девичью, вышивая по тюлю, кисее и плетя кружева по задаваемым сестрою урокам. Мать моя с помощью главной управительницы Фёдоры Семеновны заготовляла всевозможные пития.
Даже конфеты делались тогда домашними средствами; у нас бывала очень хорошая нуга из фисташек, помадные конфеты из роз и много другого. По времени мне тоже было дано занятие - разливать чай, кофей, какао, - что кому угодно. Ранее заведовала этим сестра Татьяна Сергеевна, скончавшаяся в молодых летах.
Кухня при доме занимала противоположный братниному флигель, также состоявший из пяти комнат кроме антресолей, где была кладовая. Внизу, кроме самой кухни, были комнаты для семей двух поваров и приспешная. Так как наш повар, хотя и хороший, но готовивший на старинный манер, начал стариться, то отец поместил молодого малого из дворни учиться кулинарному искусству в московский английский клуб и когда по окончании его ученья он вернулся к нам, наш стол сделался утонченнее, и молодой повар наш пользовался такой хорошей репутацией между соседями, что его часто приглашали готовить именинные обеды и отдавали мальчиков-подростков к нему на выучку.
В следующее лето меня в первый раз вывезли в общество.
В старину провинция собиралась на ярмарки, по многолюдным местечкам и городам, оживлявшимся на известное время съезжавшимися купцами, помещиками и людом всякого рода. Так поехали мы в торговое местечко Хиславичи, принадлежавшее графу Салтыкову (Александр Львович) и расположенное на границе Литвы.
Туда съехались многие знакомые наши, в том числе Римские-Корсаковы и Энгельгардты. Елизавета Фёдоровна только что выдала одну из дочерей своих Надежду за князя Энгалычева, человека светского, живого характера; ему очень понравилась по контрасту наивность Надежды Григорьевны, под которой он не сумел распознать малоразвитый ум, а принял ее ограниченность за милую невинность деревенской барышни, за что поплатился впоследствии семейным разладом.
Елизавета Фёдоровна познакомила нас с племянницами своими, тоже Энгельгардт, почти одних лет со мною, и мы вместе столкнулись на бале или, как тогда называли, на "редуте". Я, не будучи хороша собой, а лишь миловидна, села между двумя из них, хорошенькими собой.
Вскоре двое из наших знакомых подходят и приглашают их на мазурку. Тогда я говорю им: "Вот вы хороши собою, и вас пригласили лучшие кавалеры, а меня дурнушку кто пригласит?". Они начали успокаивать меня, что "конечно и меня пригласят". "Если и найдется мне кавалер, говорю я, то какой-нибудь плохенький, невзрачный; но зато вы увидите, что я буду очень веселиться, и кавалеру моему скучно не будет".
Меня действительно скоро пригласил какой-то незнакомый, рябоватый господин; но я дала себе слово веселиться, для чего, вспомнив ту дочь Елизаветы Фёдоровны, которая произвела эффект наивностью, чтоб не сказать глупостью, решила разыграть роль наивной деревенской дурочки.
Усадив меня, мой кавалер спрашивает, далеко ли я живу; отвечаю: "Ах, как далеко. Уж мы ехали, ехали, насилу доехали". Он начинает улыбаться моему "ах" и расспрашивает, как я провожу время. Я болтливо рассказываю, как забавляюсь со своими горничными, наряжаюсь с ними и пляшу, а летом с ними же бегаю за грибами; словом, моя роль мне так удалась, что видимо слушатель потешался и от души даже расхохотался моей какой-то наивной выходке, что меня заставило сделать ему удивленные глаза и остановиться в рассказе.
Он, конечно тотчас состроил серьезную мину, и болтовня продолжалась. По окончании мазурки, сестры спрашивают, что я такое говорила, что мой кавалер так смеялся; я объяснила, что рассказы мои были самые обыкновенные, и я не знаю, что заставило его хохотать. Он же так заинтересовался мною, что тут же пригласил меня на завтрашнюю мазурку и остальное время все следил за мной глазами.
На завтра утром мы поехали за покупками, и мой вчерашний незнакомец, встретив нас, беспрестанно усиливался с нами столкнуться. Вечером стали снова собираться в "редут". На мне было новое тентинетовое белое платье на белом же атласном чехле, красная роза в волосах, другая у пояса, и на шее красный газовый шарф, который мать купила для меня у пленного турка. В этот раз я нашла, что "одета к лицу". Мы отправились в карете в шесть лошадей с форейтором.
В самом начале бала я была приглашена стариком Римским-Корсаковым (?) и поставлена в первой паре польского. Мы принялись выделывать добросовестно все старинные па польского, о которых теперь не имеют и понятия; а за нами потянулось еще пар 30. Старик Корсаков, любитель и знаток, руководил танцем, составив круг во всю залу. Мы очутились в последней паре, и затем снова в первой.
Экосез я тоже танцевала одушевленно, так как это танец живой и веселый. Вчерашний мой кавалер не танцевал, а лишь сложа руки "а la Napoleon", следил за мной, не уставая. Но вот во время экосеза слышу какой-то шум; младший Корсаков подбегает и говорит, что "нашего кучера убили".
Я в испуге бегу и нахожу своих испуганными, в слезах. Оказалось, что жене маршалка (предводителя) Голынского вздумалось ехать домой, а как она играла главную, почетную роль, то исправник-поляк, считавший обязанностью показать усердие, так закричал на нашего кучера, стоявшего с каретой впереди экипажа Голынских, с такими угрозами и ругательствами, что тот, не удержав с испугу дернувших лошадей, свалился с козел им под ноги; лошади от шума и крика, к тому же запутавшись в постромках, понесли, зацепляя по дороге стоявшие экипажи; словом, вышла такая сумятица, что бал не мог продолжаться.
Бедного нашего кучера без чувств подняли и внесли в переднюю, куда мы все сбежались.
Все были возмущены поведением исправника, которого заставили просить у моей матери на коленях прощения, предварительно разыскав его, так как он спрятался под карточный стол от подкутивших господ, намеревавшихся с ним расправиться, тем боле, что как исправник, так и маршалок Голынский, присутствовавшие в польском национальном костюме (кунтуш и прочем) были поляки, и старинный антагонизм двух славянских племен готов был разгореться при таком удобном случае.
Два брата Колечицкие, узнав, что семейство наше на бале состоит из одних дам, еще боле стали настаивать на удовлетворении, и как матушка ни отговаривалась, все же несчастного блюстителя порядка, бледного и трепещущего, заставили просить прощения на коленях и обещать исполнить все, что от него требовали, а именно в собственной бричке отвезти раненого кучера на нашу квартиру, вправить ему сломанную ногу на свой счет и дать 25 рублей награждения.
Все это он в точности исполнил. Мы уехали в экипаже Римских-Корсаковых, потому что наш был поврежден, а выносных лошадей нашли лишь на следующее утро где-то в поле. На обратном пути из Хиславич памятен мне наш отдых в дорог, в селе Лучесах, помещика Глинки, где мы осматривали оранжереи, полные прекраснейшими розами; особенно были хороши бегонии тёмно-красные, на высоких стеблях до двух сажень роста.
С наступлением осени и зимы я и Лиза продолжали заниматься, хотя и не так усидчиво, как прежде, потому что стали чаще принимать участие в поездках по соседям. Матушка не любила ездить одна, и если старшие сестры были почему либо не расположены сопутствовать ей, которая-нибудь из них, войдя на порог моей комнаты, говорила: "Марья Сергеевна, матушка едет туда-то", и я, как младшая и воспитанная в строгом повиновении, безотговорочно наполняла собою карету, хотелось ли мне того или нет.
К нам тоже приезжали гостить соседи, например Мавра Сидоровна Кушлянская, небогатая старуха, очень суеверная. Святочными вечерами особенно много являлось ей ведьм, домовых, кикимор и всякой нечисти. Мы, молодежь, подчас забавлялись этим. Оставив старуху при наступлении сумерек одну в комнате, потихоньку впускали мы к ней которую-нибудь из горничных, закутав ее в простыню, с зажженной паклей во рту.
Мавра Сидоровна со страшным криком бросалась в комнату матушки, вполне убежденная, что видела кикимору. Один из сыновей этой старухи, однополчанин брата Сергея, дослужился до чина капитана и, не имея своего угла, жил у нас во флигеле, по отъезде брата Якова. Этот Тимофей Логинович Кушлянский ни во что не вмешивался, ничем не интересовался и из своего флигеля являлся к нам в дом лишь заслышит обеденный звонок.
Плотно покушав, молча уходил он снова к себе, и чем наполнял он свои остальные часы, не знаю. Так жил он у нас до смерти своей, более 20 лет. Брата его, матушка, определила в кантонисты, и он дослужился до чина поручика, а племянницу, Марью Родионовну, взяла в число своих воспитанниц Наталья Григорьевна Голубцова, брата ее, Голубцовы определили в корпус, а затем на Кавказ.