Продолжение воспоминаний Марьи Сергеевны Николевой
Прожив половину зимы у Протопоповых (здесь Анна Алексеевна Протопопова, дочь генерал-поручика Алексея Егоровича Николева и Марии Ивановны, урожд. Толстой), мы всей семьей поехали санным путем в Тамбовскую губернию к другой сестре отца, Александре Алексеевне, и к жившим с нею братьям Юрию, Дмитрию и Алексею.
Александра Алексеевна, оставшись девицей, приняла на воспитание дочь бедной соседки своей, Поповой, Катерину Степановну; чтобы девочке не было скучно, взята была в дом, сирота из дворовых, Катя, и содержана почти наравне с барышней, что "возвысило ее очень" в собственных глазах.
Будучи ряба и некрасива, она выходила гулять, не иначе как в перчатках, под вуалью и с книгою в руках. Она обладала искусством прекрасно вышивать шелками картины и образа, заменяя канву кисеей, так что трудно было отличить вышиванье ее от рисунка. Этим она зарабатывала немало денег, и когда Александра Алексеевна на старости впала в бедность, она помогала ей из своих средств.
Работы свои она поставляла в столичные магазины. У тетки была также, по обычаю того времени, дура-шутиха из ее же крестьянок, истинная обезьяна лицом и понятиями, но столь преданная своей Александре Алексеевне, что ничто не могло ее удалить от неё даже на минуту: ночью она сидела на скамеечке у постели ее и спала, прикорнув к кровати.
Водили ее в очень пестрых красных платьях и красных же сафьяновых башмаках, на которых золотом было вышито, на одном "Поля", на другом "Дура". Этим она восхищалась и всем и каждому показывала свои башмаки. Бисер был тогда редкостью; в 1812 году с ним только что познакомились, и вот сестры мои и кузины принялись за эту новую работу.
Понравился и Полюшке бисер; все просит подарить ей, хотя ниточку. Получив его немного, она с хохотом убежала и долго пропадала, когда же вернулась, ее спрашивают, - где была? "Да вот, моя Александра Алексеевна, твои скупые племянницы дали мне мало бисеру, так я вскопала грядку и посеяла его. Когда взойдет и будет его много, я им и сама не дам, а вышью тебе платок бисером да красные сапожки с каблуками".
Тетка моя была набожна, и перед образами, в спальне ее, всегда горели лампады, присмотр за которыми поручен был Поле. Один из образов изображал "искушение Иисуса Христа дьяволом, державшим в руке камень". Раз Поля поставила перед ним лишнюю свечу; спрашивают ее: "зачем?". "Да вот, моя Александра Алексеевна, все забывает вот Этого, а все ставит свечки Тому, так я за нее и прилепила теперь Этому, а то пожалуй он осердится".
С нами был молодой, бойкий кучер Иван, понравившийся Поле, которая приставала к тетке: "отдай меня за кучера Ивана". "Пожалуй, - отвечает тетка, - если он тебя возьмёт". Побежала дурочка на конюшню и, после многих объяснений и смеха, конюхи заложили несколько троек с колокольчиками и бубенцами, усадили Полюшку всю в лентах и цветах, набрали молодых девушек и парней со скрипками и гудками, с Иваном во главе, и повезли невесту версты за три в село, обвезли три раза кругом церкви и привезли обратно.
Поля осталась вполне довольна и уверена, что она повенчана с Иваном. По кончине тетки, Поля, проводила время на ее могиле или на крутом берегу Дона, где сядет у березовой рощи на обрыв, спустив с него ноги, и плачет, и воет, закрыв лицо руками. Её не в силах были вернуть и вынуждены были выстроить ей хатку-сторожку на обрыве, из опасения, что она замерзнет или свалится в реку. Так прожила она года три и умерла на могиле тетки, как верный сторож ее праха.
Живя у родственников то в Епифанском уезде, то в Лебедянском (куда с нами переселялись на время и кузины Протопоповы) мы, молодежь, человек 13, вовсе не смущались мыслью, что, может быть, враг в это самое время разоряет наше родимое гнездо. Но родители наши печалились немало за сыновей своих, находившихся под вражьей пулей.
К Святкам приехал и дядя Иван Алексеевич из своей Фатежской деревни с двумя дочерьми, Елизаветой и Ольгой. Елизавета была уже помолвлена за немца, капитана фон Шмита. Свадьба была отложена до окончания войны, а так как, по понятиям того времени, вести переписку невесте с женихом не считалось строго приличным, то фон Шмит дал слово невесте, что "она всегда будет знать о нем из газет, между военными реляциями", и умел так сделать, что она нередко узнавала, что "капитан Ф. Шмит послан туда-то, был там-то" и т. п.
По поводу этих так весело проведенных Святок, припоминаю наш переезд из Бутырок в Брусланово, глубокой зимой. Так как семья Протопоповых присоединилась к нам, то мы потянулись немалым обозом. В степных губерниях и теперь часто дороги непроездны; селения были тогда редки и, несмотря на то, что караван наш имел провожатых из тамошних жителей, нам случилось потерять дорогу, и мы целые сутки провели в чистом поле, занесенные снегом; а как лошади не имели корма и очень ослабели от езды по сугробам, то решено было послать вперед тот экипаж, который казался полегче, чтобы прокладывать след.
И вот две сестры мои легли в свои открытия сани, закутанные в шубы, прямо на постель; их накрыли другой постелью, увязали поверх рогожей и веревками, на облучок сел самый смышлёный из кучеров, и они поехали вперед, вальсируя при встрече с громадным сугробом и делая круги на одном месте, чтобы расчистить путь остальным кибиткам. Так ехали мы очень долго, не зная сами где. Какова же была радость наша, когда уже вечером мелькнул огонек вдалеке.
Этот путеводный огонек привел нас, оказалось, к соседям тетки, Хрущовым, вокруг усадьбы которых, мы кружились двое суток.
Радушные хозяева готовы были принять нас с удовольствием; но, когда мы, прежде всего, конечно, захотели обогреться, оказалось это затруднительным: г-жа Хрущова только за сутки разрешилась от бремени, а потому спальня ее была хорошо натоплена, весь же остальной дом экономный хозяин нашел лишним нагревать, рассчитывая, что дети его, которых было четверо, нагреются играя и танцуя, а учитель их удовольствуется своим тулупом.
Дров в той стороне было мало, хорошо натопить большой дом дорого, особенно если, как в данном случае, окна побиты и заткнуты тряпками; а соломой топить считалось для помещика унизительным. Таким образом, мы, горемычные, должны были остаться в шубах, а старшие наши пошли в комнату родильницы, где с грехом пополам нашли, на чем сесть и отдохнуть, хотя некоторое время.
Хозяин стал угощать нас домашним оркестром, предлагая принять участие в пляске его детей, из которых старшему было 10 лет; но мы отказались. Наконец, подали ужин, к счастью горячий, так как приготовлен он был для приезжих. Хотя нам всем хотелось чего либо тёплого, но более всех ужину, по-видимому, рад был учитель, который так плотно принялся за него, что с достоверностью можно было предположить о скудости обеда бывшего у Хрущовых в тот день.
Этот учитель, увидев себя в таком большом обществе девиц, счел нужным украсить себя огромным белым галстухом, крепко накрахмаленным, доходившим до верхней части уха. Эта мода называлась "à l’anglaise". Галстух должен был подвязываться весьма слабо, служа ящиком для нижней части лица; волосы сзади выстригались вгладь, спереди же оставлялся кок похожий на петуший гребень и высоко зачесанный от лба к маковке.
Несмотря на наши злоключения, мы очень забавлялись видом этой головы, когда, голодная, она начала усердно работать верхней частью, опуская ее на нижнюю, лежавшую неподвижно в белом футляре. У этих Хрущовых принуждены мы были провести двое суток, чтобы дать отдохнуть лошадям и переждать бушевавшую метель.
До тетушки оставалось верст сорок; но и туда мы не могли доехать, не переночевав на полпути в курной избе: до такой степени все было занесено снегом.
Брусланово расположено на высоком берегу Дона. Полукруглый балкон выходил из гостиной в сад или лучше сказать, пересеченный дорожками кустарник из вишен, слив, тёрна и других плодовых дерев, растущих по Дону без всякого ухода и дающих неисчислимое количество ягод и плодов.
Дом был довольно большой с флигелями и церковью, все деревянное на каменном фундаменте, что в Тамбовской губернии почиталось роскошью по дороговизне строевого леса. Наша семья заняла флигель в 6-7 комнат, в другом поселились Протопоповы; с утра сходились в дом на весь день.
Святки собрали сюда же и соседей, и начались разные затеи: фанты, гаданья, маскарады. Кузина Мария Протопопова, склонная к поэзии, взялась сочинить несколько коротких куплетов разнообразного содержания, каждый из которых имел целью "определить судьбу того, кому он достанется".
Одна из сестер была одета Пандорой, в белом легком платье, с полузавешенным вуалью лицом; на голове зеленый венок, державший вуаль; через плечо, на зеленой ленте висел ящик с сочиненными стихами на отдельных билетах, которые наша вещательница и раздавала каждому, какой попадется.
Другая, одетая Гебой, подносила каждому желающему нектар Олимпа в виде оршада и лимонада в серебряном кувшине. Третья была Весталкой, хранила священный огонь жаровне, и так далее.
Меня нарядили в казацкую курточку с галуном, такую же шапку, и мне это так нравилось, что и теперь, чрез полвека, мерещится мне, как я в наряде этом стою на стуле и стараюсь выделывать казачка, подражая горничным нашим, принимавшим участие в маскараде.
К Пасхе, все мы три, родственные семьи, поехали к дяде Ивану Алексеевичу в его имение Желень, Фатежского уезда, где и прожили не расставаясь до июня 1813 года, когда отец мой отправился один в свою Смоленскую губернию, чтобы посмотреть что сталось с нашим Покровским; но, найдя дороги еще небезопасными, он вернулся обратно, и мы лишь поздней осенью перебрались на старое пепелище, где нашли запустенье как в доме, так и в церкви и в службах.
Все, что могло быть взято, пропало; окна выбиты, полы разобраны, мебель переломана, фортепьяно по косточкам расхищено, даже все железо из печей выбрано. Тут мы узнали, что едва выехали мы из усадьбы, как крестьяне начали сходиться к дому, а дворовые, напротив, разбежались. Захватив свои пожитки, попрятались они в высокую и густую рожь, большей частью остававшуюся еще на корню. С ними спряталась и жена управителя Гульчинского с детьми, что помешало поляку-управителю выдать беглецов неприятелю, как он намеревался.
Но ранее появления французов разбушевались крестьяне, требуя от Гульчинского вина, так как у отца был небольшой винокуренный завод. Гульчинский струсил, отворил подвал, сам пил с крестьянами, пока они все не свалились с ног и не полегли вповалку, а выспавшись, пошли грабить дом, ломать и забирать, что могли.
В дальнем уголке дома нашли они древнего старичка Дмитрия Герасимовича Морошкина, во время оно бывшего семинаристом и учившего моего отца: "буки аз-ба". Мы звали его дедушкой. Он ходил в старинном платье, носил косичку из седых волос с черным бантиком на конце, а на плечах овчинный тулуп, крытый голубой китайкой, имел свою комнату во флигеле и мальчика для прислуги, а обедал с нами.
Мы его все уважали, так что не знавшие наших отношений принимали его за нашего действительного деда. Морошкин начал уговаривать крестьян усмириться; но они, вообразив, что он человек денежный, стали его бить и свалили с береговой кручи в крапиву, где он и пролежал трое суток.
Тогда французы еще не появлялись и только высылали передовых набирать провиант, где могли, под начальством офицера, который нашел дом наш уже ограбленным, окна выбитыми и попал как раз в ту минуту, когда крестьяне собрались дом поджечь.
На одной из стен наших комнат уцелел как-то портрет старшей сестры моей, чрезвычайно симпатичной наружности. Выражение лица ее поразило молодого офицера своею приятностью; он объявил себя родственником нашим и остановил грабеж, пригрозив, что расстреляет всякого ослушника. Крестьяне после этого разбежались, а он увез с собою портрет.
Все это происходило дня за три до 15-го августа. Но вот наступило и оно. Священник села, Петр Степанович Белогорский, видя, что в село наезжают лишь партии казаков или мелкие отряды неприятеля, главная же армия не показывается, решился, ради праздника Успенья, служить обедню.
Церковь однако не привлекла молящихся своим благовестом. Уже пропели Херувимскую, и священник с дьяконом Иаковом приступили к большому выносу, стараясь не обращать внимания на приближавшийся шум и топот, как вдруг, главные западные двери с шумом отворились, и из них посыпались французские солдаты в киверах и полной амуниции.
"Вы не можете представить себе моего положения, - рассказывал нам впоследствии отец Петр. Боюсь выйти из алтаря; думаю, убьют, вырвут потир из рук; поджилки, руки, ноги так и ходят, так и ходят от страха; наконец, решаюсь, говорю дьякону: выйдем; что Богу угодно, пусть то и будет.
Вышли мы оба с сосудами, а церковь вместо обыкновенных прихожан полнехонька солдатами с ружьями; но все стоят смирно. Начинаю поминать Государя Александра Павловича; лишь вымолвил имя, неприятели, как видно, поняли и мгновенно крикнули, как один человек: "Наполеон, Наполеон".
Нечего делать, грешный человек, помянул я тут и Наполеона; они, услышав это, закричали: "виват, виват". Затем успокоились и стояли чинно до конца службы и по отпусте, когда я благословил предстоящих, вышли из храма вслед за своим начальником; а мы давай Бог ноги, схватили что поценнее из утвари да скорее попрятались в рожь, где уже нашли свои семьи, а церковь заперли, оставив на произвол судьбы.
Ночью, видя, что все тихо, мы снова к ней прокрались, нашли все в целости и, как могли, попрятали церковный вещи, что под пол, под каменные плиты, что в слуховые окна. Во ржи просидели мы целую неделю, меняя места, питаясь зернами, растирая колосья в ладонях. Узнав, что неприятель двинулся далее, мы решились выйти и нашли наши дома ограбленными, церковь же в целости".
До самой смерти отец Петр совестился, что вынужден был помянуть Наполеона и только утешался соображением, что иначе, может быть, не уцелел бы храм.
По уходе великой армии к Москве, остались поля и луга вытоптанными, строения разграбленными и пустыми; в таком виде и нашли мы их, возвратясь.
Еще в июне 1813 года, когда отец приезжал один, поля были не паханы, а крестьяне в отлучке. Гульчинский, под предлогом "необходимости показывать дорогу врагу" (к чему его, как он говорил, принуждали) бросил жену и детей и ушел со своей любовницей, сделавшейся маркитанткой у врагов и затем пропавшей; он же, узнав, что жена его и дети пользуются по прежнему спокойной жизнью у нас, тоже вернулся и сложил все свое двусмысленное поведение на необходимость повиноваться силе.
Батюшка тотчас объявил крестьянам, что он взыскивать с них и наказывать их не будет, и они мало-помалу начали возвращаться; но поля остались незасеянными, и нам трудно было извернуться.
Добрые родные наши, сколько могли, помогли нам; но и они испытали на себе бедствия того года, хотя неприятель у них и не был; а потому мы принуждены были заложить имение в банк, что и положило начало задолженности нашей семьи, от которой более не могли мы освободиться.
До 1812-го года жили мы почти роскошно, воспитание всех нас стоило немало. Кроме того в нашем же доме получили безвозмездно воспитание и образование две девицы хороших семейств, но без средств к жизни, упомянутая уже мною Елизавета Яковлевна Ганичева и Екатерина Алексеевна Борисова.
Родители мои имели настолько средств, что купили хороший дом в Смоленске, куда, также как и в Москву, матушка со старшими дочерьми ездила для свиданья с родными. Но во время взятия Смоленска французами, наш дом сгорел до тла, и в нем погиб брат нашей няни Петр Семенович, приехавший с родителями моими из Сибири.