Продолжение воспоминаний Марьи Сергеевны Николевой
Бабушка, до самой смерти своей, живя в своем большом каменном доме в Москве, очень баловала мою мать. Они жили открыто, принимали лучшее общество, часто возвращались с балов далеко заполночь и, несмотря на усталость и преклонные лета, мать ежедневно вставала раньше дочери для того только, чтобы она, проснувшись, могла покушать молочной каши, сваренной руками матери, которую та и подавала ей прямо на постель.
У Александры Алексеевны Николевой был в молодости и жених, за которого она была уже помолвлена. Этот господин любил пофрантить, а так как в то время было в моде носить очки, то он их и надел, хотя стекла в них были ему не по глазам и затемняли зрение.
Случилось, что он приехал поздно в общество, где была уже его невеста. Следовало ожидать, что жених тотчас подойдет к ней; но не тут-то было: он и не смотрит на нее. Усаженный хозяйкою играть в карты за один стол с невестой, он долго играет, не обращая на неё внимания. Все это замечают; Александра Алексеевна чуть не плачет.
Растерявшись, она сделала большую ошибку в игре, так что один из партнеров воскликнул: "Помилуйте, можно ли так играть!". При её имени жених встрепенулся, сдернул очки и видит перед собою невесту: "Ах, Александра Алексеевна! Простите, я не видал вас!". Все расхохотались, а бедная невеста в слезы: стыдно ей, досадно, и тут же отказала ему.
Видно, суждено ей было служить опорою своим трем братьям, племяннице и многим бедным, которых она воспитала и содержала. Теперь, рассказав про своих дядей и теток, вернусь к собственному семейству.
Итак, я была девятое дитя у родителей моих, которые имели всех детей 12. Многочисленная семья заставила отца моего жить постоянно в деревне. Он любил хозяйство и был хорошим агрономом-практиком, что не мешало ему много читать; особенно просиживал он ночи над любимыми писателями того времени, Вольтером, Даламбером и Дидро с братией.
Этим он так ослабил свой единственный глаз, что у него показался катаракт, и к старости он ослеп совершенно. Мать моя хотя и занималась женской половиной хозяйства, но, имея такую преданную и опытную женщину, как Федорушка, распоряжалась больше на словах.
В сущности всем заправляла Федора Семеновна; на ее руках были кладовые, разные припасы и заготовления по дому; все зависело от нее, она только приходила к барыне получить разрешение на предлагаемое дело и мастерски исполняла его.
При всех этих заботах успевала она почти одна нянчить и обшивать всех детей господ своих, так что все мы, кроме сестры Елизаветы, обязаны доброй няне тем, что выросли в страха Божием, в почтении к родителям, все довольно хорошо сложены, без каких-либо выдающихся физических недостатков.
Старший брат мой, Сергей Сергеевич, получил образование в Университетском Пансионе, где тогда славился Прокопович-Антонский, как один из умнейших людей; брат до конца дней вспоминал о нем с уважением и благодарностью. Сергей поступил в армию и девять лет не видал своей семьи ни разу. Он страстно любил военное дело и вышел в отставку в чине полковника 40 лет, по воле отца, и с тех пор не покидал уже родного крова.
Второй мой брат Алексей воспитывался в кадетском корпусе, был картав, но весёлого характера. Он поступил прямо в адъютанты к князю Репнину, был его любимцем и в то же время любимцем женского пола вообще. Этот bon-vivant (бонвиван) часто приезжал домой с отпуском и без отпуска. Таким случаем попал он и в крестные отцы мои.
Третий брат Яков учился дома с тремя сестрами Надеждой, Татьяной (старшими), и Екатериной, четвертой сестрой, у различных учителей, которых родители наши привозили из Москвы. Большею частью то были французские эмигранты, которыми в то время была наполнена Россия после революции 1789 года, когда целые семьи выезжали из Франции, ища средств к пропитанию.
Из них, в доме нашем, замечательнее двое: аббат Вьёбуа (Vieux-Bois) который, вскоре по приезде к нам влюбился в мою мать, бросился перед нею на колени и стал изъясняться в любви, позабыв, что мать моя не понимает по-французски (ему указали обратный путь в Москву), и заменивший его прекраснейший и почтеннейшей человек Рипомонти (Ripomonty), эмигрант, лет 40 от роду.
Он провел у нас много лет, занимаясь воспитанием моего брата, сестер и одной девицы, жившей у нас, Елизаветы Яковлевны Ганичевой. Рипомонти не только учил их языкам французскому и модному тогда итальянскому, но и прочим наукам, даже религии. Он наблюдал за их нравственностью, работами, играл с ними и когда был особенно доволен поведением которой-нибудь из учениц, то в знак одобрения снимал свой парик, потрясал его над головой ученицы, в то же время, склоняя перед нею свою лысую голову и приговаривая, что "и старость не стыдится отдавать должную дань молодости".
Этим очень ценили его воспитанницы и наперерыв старались получить такую награду. Он привязался к семейству нашему, и много лет спустя, бывши в Москве и встретив сестер моих, так обрадовался, что заплакал и бросился обнимать бывших учениц.
Третья сестра моя Елизавета Сергеевна была помещена в Смольный монастырь, в год коронации Александра Первого (1801) и в самое время празднеств (15 сентября). Мать моя сама повезла ее туда, воспользовавшись случаем посмотреть великолепные фейерверки и иллюминации. В столице встретила она внучатную сестру свою, Христину Михайловну Голостенову с семейством: обе были сибирячки.
Вместе ездили они смотреть празднества; но мать моя не первый уже раз была в Петербурге. При покойном государе Павле Петровиче было в обычае, в случае встречи с Его Величеством, кто бы и где бы ни ехал, выходить из экипажа и стоять на месте, пока Государь проедет, несмотря ни на какую погоду и грязь. Так случилось и с моей матерью.
Едет она в карете по улице, залитой грязью; вдруг издали показались гайдуки, скороходы, Государь. Куда бы свернуть, чтобы не становиться в грязь? Нет на беду перекрестка, которым зачастую пользовались встречавшиеся с Царем, рассыпаясь при его приближении во все стороны. Пришлось бедной матушке в голубом шелковом роброне с большими фижмами опуститься прямо в грязь; а Государь едет и еще притом улыбается, видя нарядную даму, увязшую в болоте.
При этом следовало низко кланяться, так что и напудренная голова часто страдала. Тем более при восшествии на престол Александра Павловича все были довольны, что он тотчас же отменил это обыкновение.
Отец мой страстно любил жену, иначе не называл ее как: "друг мой Катенька", баловал сколько мог и, оставаясь сам постоянно в деревне, почти всякую зиму отпускал её в которую-нибудь из столиц.
Поселясь в своем селе Покровском, они нашли все в запустении. Были лишь маленький флигель и старая деревянная церковь. Часть имения этого принадлежала ранее моей двоюродной бабушке Татьяне Егоровне, сестре моего деда. Она умерла в девицах, оставив свою долю отцу моему, бывшему ее крестником и любимцем.
Таким образом, отец мой получил несколько более братьев своих, а именно до 500 душ. Первый его приступ к управлению имением был ознаменован делом богоугодным. В 1810 году он заложил большую каменную церковь, хорошей архитектуры, с двумя башнями-колокольнями при входе, соединенными небольшой колоннадой, что составило перистиль главного входа с западной стороны, выходящей на большой поселок или торговую дорогу из уездного города Ельни в Москву!
Потом построен им был большой двухэтажный, деревянный дом, саженях в ста от церкви, среди площади образуемой высоким берегом живописной реки, небольшой, чистой и довольно быстрой.
Дом соединил он с церковью двумя фруктовыми садами по обе стороны дороги, так что жители села могли и летом, и зимою ходить к службе Божьей через сад, не топча дорожной грязи. Устроил он и третий сад сбоку дома, для прогулок, в нем две оранжереи, беседку в виде домика в пять комнат для приема гостей и флигель на случай приезда сыновей. В этом третьем саду была вырыта сажалка для рыбы, разделенная мостиком на арке, который вел к беседке.
В первое время родители мои имели мало знакомства. Как новые люди в том краю, при большом семействе, они затруднялись в выборе общества. К тому же земля их прилегала с одной стороны к земле крестьян удельного ведомства, так что соседей дворян было немного. В начале текущего столетия (19-го) многие и состоятельные помещики не получали достаточного образования, иные по нерадению, другие по невозможности достать хороших преподавателей и учебников.
Что же сказать про образование, так называемых, мелкопоместных дворян? Большая часть их дальше Псалтыря и "Часослова" не шла, а женщины, что называется, и "аза в глаза не видали". Прибавьте к этому разные суеверия, веру в ведьм и домовых.
Помню я одну особу (трудно назвать ее дамой), Агафью Михайловну Бибикову, которая не знала лучшего достоинства человека, как принадлежность к сословию дворян и только на этом основывала свое право на знакомство с отцом моим. Она с гордостью повторяла без всякой надобности: "я дворянка" и доказывала свое привилегированное положение тем, что, протянув длинные ноги, развалится, бывало, в кресле, закинет руки на затылок и зевает громко, приговаривая: "о-хо-хо!".
Она имела душ 20 и мужа поступившего в милицию, что ее еще более возвысило в ее собственных глазах. На одном уровне образования с нею находились и две сестры Глинские. Старшая, Фекла Семеновна, очень некрасивая, была однако о себе высокого мнения, в каждом молодом человеке видела суженого и не иначе называла себя, как княжной, вследствие уверения какого-то "проказника-соседа", будто есть на свете князья Глинские, и конечно, она, от одного с ними корня. Потому она кровно обижалась, если кто в разговоре не прибавлял к имени титула княжны.
Отец мой завел больницу для крестьян своих и порядочную аптеку, которой заведовал сам, с помощью старшей дочери, Надежды Сергеевны. Окружные деревенские жители зачастую приходили просить их помощи. Они лечили всех безвозмездно всегда, а своих крепостных помещали в больницу.
Туда были приставляемы женщины под названием "сторожих", и один из дворовых людей, фельдшер-практик, умевший пускать кровь, прививать оспу и т. п. В доме нашем почти всегда был годовой врач из числа служащих в ближайших уездных городах; за ним посылали лошадей для всякого трудно больного и платили ему 400 рублей в год, что тогда считалось приличным вознаграждением.
Сестра моя завела тетрадь для вписывания латинских рецептов с русским переводом и впоследствии так навыкла в этом занятии, что лечила даже трудные болезни довольно успешно, без помощи медиков.
В то время было в обычае, чтобы всякий мало-мальски состоятельный помещик имел собственную музыку, и мой отец не преминул также завести из крепостных своих хор небольшой около 10 человек и квартет скрипачей, для обучения коих приезжал регент от богатого соседнего помещика Шепелева. Он же занимался и с сестрами моими, игравшими на клавикордах.
Брат мой Яков поступил в канцелярию князя Якова Ивановича Лобанова-Ростовского, который взял его на свое особое попечение, очень любил и зорко следил за молодым человеком. Они большей частью жили в Малороссии, где князь был генерал- губернатором, а в поездках по делам службы в Петербург, почти всегда заезжал к отцу моему, привозя с собой брата; когда же не мог быть сам, присылал его одного.
У князя Лобанова вместе с моим братом служил некто Андрей Васильевич Ваксель, одной губернии и смежного с нашим уездом. Брат всегда привозил Вакселя с собою. Этот "Вакселюха", как звал его мой брат, был чрезвычайно прост, чтобы не сказать более, и служил князю Лобанову вместо шута, а брат творил с ним разные проказы.
Холостяк Ваксель был страстный поклонник женского пола, а трудно ему было понравиться кому-нибудь, так как он чрезвычайно походил на овцу: даже волосы его, короткие и курчавые, казались скорее шерстью, при бесконечном лбе и горбатом носе.
Брат, зная его слабость нравиться прекрасному полу, предложил ему написать свой портрет и подарить одной из сестер моих. Тот, в восторге от этой выдумки, заказал свое изображение маслинными красками "à l’enfant" (ребячий), с открытой шеей, и привез к нам его.
- Ну, вот люблю, - говорит брат, - давно бы так; но ты скажи прежде, кого больше любишь, Марину или малину? (а Ваксель был большой любитель малины).
- Яшенька! - завопил тот умоляющим голосом.
- Нет, нет: ты скажи, что лучше, черника или черничка?
- Ах! Яшенька, не стыдно ли тебе? - конфузился Ваксель в виду присутствия молодых девиц.
А брат дразнит его. Ваксель вскочит, погонится за братом; но тот был вдвое проворнее, прыгнет на окно, отворит его, "догоняй" закричит, и пока Ваксель соберется вылезти, брата и след простыл. Ваксель очень любил "своего Яшеньку" и ни за что не захотел ночевать, иначе, как в одной с ним комнате, что брату не нравилось, и он решил с ним сыграть штуку.
- Иди, Векселюха, ложись спать, - говорит он ему однажды, - я скоро приду.
Тот отправился ко сну; а брат, обежав кругом и видя, что он разделся, запер дверь снаружи и ушел. Ваксель бросился в свой пышный пуховик (он любил очень мягко спать) и прямо попал в таз с водой, поставленный под простыню.
Кричит благим матом, не в состоянии быстро приподняться, увязнув в пышно-взбитом пуховике, но никто его не слышит. С трудом выбрался он из него и нашел дверь запертой. Несмотря на все это, он не сердился на брата. Бывши в Нежине, накупил он несколько банок варенья, переложил его сеном и везет в своей бричке.
Денег было мало, и он скупился часто "подмазывать колеса". Ось же была деревянная. Едет он Днепровскими песками. "Что это пахнет дымом?", - спрашивает он у ямщика. "Не знаю, - отвечает тот, - должно быть пожар где-нибудь поблизости". Не прошло и часу, как колесница моего вояжёра вспыхнула.
Сено, банки, все пылает. Ямщик, боясь ответственности, обрезал постромки у лошадей, вскочил на них и был таков, оставив этого "нового Илию" разделываться с пылающей колесницей, как знает. Всё сгорело, экипаж, варенье и сено, а сам путешественник едва спасся и пешком потянулся в обратный путь.