Продолжение воспоминаний Марьи Сергеевны Николевой
За год до Отечественной войны (1812) вышла из Смольного сестра моя Елизавета, 18-ти лет; старшей же сестре было тогда 23 года, а мне 5 лет. При объявлении войны с Бонапартом, брат Яков поступил в казаки.
Все, что мыслило, заколыхалось для борьбы на жизнь и смерть с завоевателем; все двинулось на битву, а кто того не мог, тот иначе принимал участие в обороне. Отец, будучи почти уже слеп, пек сухари для войска и бесплатно доставлял их в комиссариат, а мать и сестры принялись за корпию (здесь перевязочный материал).
Но жили мы пока покойно в своей деревне, не ожидая к себе врага. Все три брата были давно на границе и за границей. Средний Алексей сражался уже не раз с французами и участвовал в жаркой Аустерлицкой битве.
Как адъютант генерала Репнина, был он им послан с каким-то приказом. Вдруг пуля ударяет ему прямо в грудь и отскакивает. Он от удара падает, но не ранен; отчего это? На нем надет был образ Казанской Богоматери, благословение родителей, вершка в полтора величиной в золоченом окладе, в который и попала пуля, вдавив оклад в дерево.
С тех пор брат всегда праздновал день 8 июля в честь святой иконы, называя этот праздник "моей Матушки Казанской".
Отец мой посвятил построенную им церковь Покрову Богородицы, и с тех пор, село наше, называвшееся прежде Заустье по имени реки Устьи, протекающей в нем, стало называться Покровским. Накануне почти каждого праздника служили у нас всенощную в доме, и отец всегда становился с певчими, а когда пели что-либо в честь Богоматери, он опускался на колени и с умилением пел ирмосы Богородице.
Некоторые любимые им молитвы я в юности моей не могла слышать равнодушно, представляя себе, как этот почтенный, почти слепой старик, в довольно длинных, совсем белых волосах, стоял, бывало, на молитве, и теперь еще, через 40 лет я об этом вспоминаю, представляя его себе с воздетыми восторженно руками, в беличьей шубке, крытой малинового цвета шалоном.
Старший брат мой, вступив в управление имением, заказал в Академии Художеств для нашей церкви местный образ Покрова Богородицы и такой же в малом виде для дома, последний в чеканной серебрянкой раме, работы лучшего в то время мастера Сазикова.
Как брат, так и отец на день Покрова обыкновенно готовили угощение крестьянам. На большом дворе против дома расставлялись столы с чашами щей, студня, с пирогами и другими приварками. Мы все выходили подносить крестьянам по рюмке водки, рассаживали за столы и угощали, как могли радушнее.
Сбиралось крестьян до 300, кроме женщин. Иногда бывал этот осенний праздник ясен и тих; иногда же случалось, что во время самого пира погода вдруг переменится и начнет падать снег, попадая прямо в кашу или щи; но гости наши не обращают на то внимания, кушают себе да похваливают, ни за что не соглашаясь надеть шапку или шляпу (деревенского производства), как мы их ни упрашиваем, даже приказываем.
Ничего, матушка сударыня, сойдет и так. При хорошей погоде пир продолжался до сумерек; являлся скрипач или два, начиналась пляска, песни, и мы меньшие сестры, т. е. я и Елена Сергеевна, пускались в хороводы с молодыми крестьянками и ребятами. Праздновали мы и день Пасхи.
Изготовлялось несколько больших куличей, пасок из творогу и корзин, наполненных красными яйцами. Все крестьяне из церкви приходили прямо к нам христосоваться. Их бывало человек до 500 или более. Большая семья наша расходилась по разным комнатам с корзинами яиц; матушка раздавала кусками кулич и пасху, целуя всех в лицо, без разбора, что делали и мы все, меняясь яйцами с каждым по очереди, а у кого их не случалось, отдавали свое; и весь дом с растворенными настежь дверями наполнялся людом.
Всякий имел право ходить по всему дому, и не помню, чтобы в тот день что-либо пропадало в наших комнатах; даже ничто не было тронуто с места: любопытные только разглядывали чудные для них предметы.
Хозяин наш обыкновенно находился на то время в просторной передней комнате, где принимал главных, самых почетных лиц из крестьян, стариков и старост, подавал им вина, пирога, жареного мяса, а в девичьей нянюшка наша угощала брагою или пивом.
Такое множество поцелуев, полученных нами от лиц с бородами и усами, подчас не совсем опрятными, заставляло нас по окончании поскорее умыться: иначе случалось, что показывалась на лице сыпь.
Соблюдался у нас также обычай встречи великого поста на старинный, патриархальный лад. По окончании ужина в прощеное воскресенье матушка садилась на диван перед столом, на котором ставился поднос с ковригой ржаного хлеба и солонкой соли. Мы все размещались по обе ее стороны. Впускались все наши дворовые и крестьяне, если которые-нибудь из них случались на то время на дворе.
Нянюшка Федора Семеновна разрезала хлеб на небольшие куски и солила их, иногда это делала и сама матушка; тогда начиналось взаимное прощанье. Присутствующее по очереди выступали, кланялись матушке в ноги, говоря: "Простите, сударыня, если в чем согрешил или согрешила перед вами".
Матушка вставала, отдавала поясной поклон кланявшемуся или кланявшейся, говоря: "Прости и ты меня грешную", и предлагала кусочек посоленного хлеба с пожеланием также благополучно вместе разговеться от одного кулича и пасхи, как заговлялись от одного хлеба.
Прошло уже несколько месяцев по отъезде братьев наших в действующую армию, а мы все еще жили мирно у себя. Родители, получая "Московские Ведомости", прочитывали реляции соседям. Был август. Уборка ржи шла тихо, много молодых крестьян поступило в милицию. При усиленном наборе рекрут отцы и матери с плачем и воем поехали провожать их; кое-где проскакивали партии казаков...
Слухи носились разные: там показались мародеры ("миро-дёры", как назвал их народ); тут ограбили, убили кое-кого; были люди возбуждавшие народ к бунту, советовали бросить полевую работу, избив всех помещиков; но все это были слухи. В нашем углу замечалась только необычная леность в работах.
В конце 1810 года нанялся к нам в управители имением поляк Иван Яковлевич Гульчинский, человек незлой, но страшный трус. Жил он у нас второй год с женой и двумя детьми и, ездивши по полям, привозил разные вести, быль и небылицу, которые и сообщал во время обеда.
Обыкновенно при этом он начинал с того, что раскладывал свой большой красный клетчатый платок на лицо и голову, брал себя за нос, наклонял голову, причем платок падал обратно на руку и издавал, сморкаясь, трубный звук, и затем начинал "страшный рассказ о врагах".
Так, незадолго до Успеньева дня, вернувшись с поля, Иван Яковлевич за обедом издал громкий носовой звук и крякнул.
- Ну что скажешь сегодня, Иван Яковлевич? - спросил батюшка, - что делает Наполеон?
- Да, говорят, французы уже в Ельне, того и гляди нагрянут к нам, - отвечал тот.
- Подождут еще казаков, - отвечал отец, и все смолкли. Лишь встали из-за стола, как видим: скачет тройка, в телеге сидит казак и прямо к крыльцу. Дверь быстро отворилась, и брат Яков влетел в своем новом казачьем мундире.
- Здравствуйте, - говорит, - я к вам с худой вестью: за мной верстах в 20 идут французы. Собирайтесь скорее, уезжайте куда-нибудь подальше, убирайте, что поценнее, и с Богом с путь.
Поднялась суета; кто готовит экипажи, кто наполняет сундуки чем попало. Отец собрал с поля народ и велел толочь сухари заготовленные для войска, как приношение, набивать ими мешки и укладывать в дорогу. Бричку наполнили провиантом. Сестрам жаль было расстаться с крупными вишнями (в тот год на все был большой урожай), и они набрали их полные корзины, оставив мать и няню заниматься укладкой более нужных вещей.
Утром, с восходом солнца, поезд наш тронулся. В карету с матушкой и няней посадили меня 5-летнюю с большой куклой; одели меня в мое любимое розовое платье с блестками. Отец в коляске с сестрами моими следовал за нами, затем бричка с прислугою и другая с провизией, да телега с поклажей.
Весь обоз завершался табуном лошадей нашего домашнего завода, голов в 30 (отчасти арабской крови, лошадей очень хороших, которых отец жалел оставить). Все это потянулось в противоположную от французов сторону. Брат же, проводив нас, поскакал назад.
Но куда ехать? Собрались так неожиданно, что не успели придумать, где лучше приклонить голову. Цель была одна: бежать от врагов. Проехав версты 4, услышали мы шум и топот; перепугались, не нагоняет ли нас неприятель. Но оказалось, что табун наш вышел из послушания конюхов, рассыпался по полю и хочет вернуться домой.
Испуг матери и сестер был так велик, что решено было "лучше лишиться лошадей, чем потратить лишних два часа, собирая их", и они были брошены на произвол судьбы. С общего совета решено было ехать к тетке моей Анне Алексеевне Протопоповой (здесь дочь генерал-поручика Алексея Егоровича Николева и Марии Ивановны, урожд. Толстой), которой муж (Сергей Иванович Протопопов) тогда уже был в отставке и лежал разбитый параличом в своем имении Тульской губернии Епифанского уезда, в селе Бутырках.
При первой же возможности известили мы их письмом о нашем приезде; а сами, имея при своем немалом семействе прислуги человек 10 и упряжных лошадей до 20, потянулись не спеша на Тулу и прислушивались к известиям, где неприятель.
Так благополучно добрались мы до родственного дома и были встречены радушно в почтенном и многочисленном семействе тётки моей и дяди. Состояние их почти равнялось нашему, а хлебородная почва Тульской губернии давала средства содержать нас без особого ущерба карману; к тому же сердечное, родственное расположение делало особенно приятным возможность приютиться у них.
2 сына и 5 дочерей тетки были одних лет с моими сестрами, так что нас собралось до 11 кузин, из которых старшей было около 25 лет, а младшей пять.
Братья Протопоповы были, понятно, на войне; с нами же оставались из мужчин лишь мой отец и больной дядя, при котором неотлучно находилась, кроме жены, старшая дочь Александра. Она не оставляла отца ни днем, ни ночью и если на минуту выходила, больной начинал плакать как ребенок. Так продолжалось много лет, и бедная кузина моя не видела молодости (дядя умер, когда ей было уже 35 лет).
Семейство это имело большую склонность к музыке. Старший брат Петр Сергеевич, родившийся еще в Тобольске, когда отец его был там губернатором, играл на разных инструментах: фортепьяно, скрипке, арфе, гитаре, флажолете. Он долго служил в военной службе, был во всех походах 1812 года, и везде с ним ездили скрипка и флажолет (здесь род флейты).
В свободные от службы минуты, он садился с ногами на походную кровать, чтобы поиграть на любимом инструменте. Арфу он приобрел так.
Раз в походе видит, солдаты откуда-то притащили арфу и собираются рубить ее для разведения костра, подкладывая в огонь ноты. Он отстоял арфу и обгорелые уже ноты и по ним самоучкой выучился играть, так что впоследствии обучил тому же и сестру мою Елену, хорошо игравшую на фортепиано.
Петр Сергеевич, проведя 30 лет на службе, отвык от женского общества и потому казался дикарем и оригиналом. До 45 лет он лишь изредка наезжал на короткое время в свою семью.
Второй брат Николай Сергеевич служил в Петербурге по министерству, был набожен, принадлежал к масонской ложе, редко бывая у родителей. Умер он молодым. На похороны его собралось много нищих, которых он тайно содержал на свое жалованье.
Был у дяди и побочный сын Александр Васильевич Александров, воспитывавшийся с законными детьми, а затем определенный в университет на медицинский факультет, где учился хорошо. Во время пожара Москвы он оставался в ней; попав в плен, притворился хромым и кривым, показал взявшим его французам знаками, что умеет готовить кушанье и был определен ими к их начальнику на кухню.
Целых две недели готовил он на кухне и колол дрова, хромая н с закрытым глазом. Когда же к нему привыкли и стали оставлять без присмотра, в одну темную ночь наш хромой получил употребление обеих ног, так что благополучно бежал и пешком явился к родным в Бутырки. Но тут, к несчастью, влюбился он в хорошенькую Елену Сергеевну Протопопову и, зная, что он ей побочный брат, должен был покинуть родину и поступил врачом в один из полков.
В первом же сражении ему оторвало руку, затем ногу, и так кончилась его короткая жизнь.
Из пяти сестер Протопоповых ни одна не вышла замуж; хотя навертывались соответствующие женихи, но они предпочли не расставаться и жить дружно одной семьей, а когда Петр Сергеевич, будучи в отставке полковником, женился, они посвятили себя воспитанию его детей.
В числе родственников у Протопоповых был некто Кутузов с девятью дочерьми и сыном. Дочери были все хороши собою. Мать, женщина капризная, своевольная, оставшись вдовою, не взлюбила одну из дочерей, Софью Дмитриевну, и не давала ей приюта кроме девичьей, где в обществе прислуги она сиживала на окне и вязала чулок.
Тетка моя, видя нелюбовь матери к ребенку, взяла ее к себе в дом. Кузины очень полюбили ее, начали учить каждая чему могла; особенно занялись образованием девочки две старшие сестры, Александра и Марья и, когда брат Петр вышел в отставку, он нашел Соничку 15-ти лет, жившую в его семье как родная.
У нее были прекрасный голос, рост и приятное лицо. Мать совсем ее забыла и не видалась с нею, так что и по смерти тетки она осталась в доме Протопоповых. Петр Сергеевич, занимаясь с нею музыкой, к ужасу своему почувствовал, что не равнодушен к девочке, приходившейся ему двоюродной племянницей, а потому смотревшей на него с почтением, как на старшего дядю.
Сестры стали замечать дикий, блуждающий взгляд и беспокойство брата, так что боялись, не заболел ли он. Хозяйство он совсем забросил, сидит на полу, раскладывая пасьянсы, выдумывая новые; бранит Соничку, сердится на нее или совсем молчит. Раз великим постом он остановил Соню, когда она собиралась с другими в церковь; велел ей воротиться и, оставшись с ней наедине, стал бранить ее, как смеет она воображать, что она ему нравится и что он хочет на ней жениться.
Соня со слезами стала уверять, что ничто подобное ей в голову не приходило. Сестры едва успокоили ее и принуждены были отвезти к родной матери. Петр Сергеевич, со своей стороны, тоже уехал неизвестно куда, объявив дома, чтобы его не ждали ранее месяца. От кучера узнали, что он поехал в Тулу. Соня же более прежнего страдала от упреков матери, уверенной, что дурной нрав был причиной отсылки ее из дома Протопоповых.
Прошел пост, разлив рек послужил новым препятствием к возвращению брата; но наконец он возвращается радостным, как бы переродившимся и рассказывает, что выхлопотал "разрешение жениться на близкой родственнице".
Для этого, получив отказ от епархиального начальства, поехал он в Москву к митрополиту Филарету и объяснил ему дело и отношение 15-летней девочки к матери и к нему самому. Митрополит принял в нем большое участие и дал ему собственноручное письмо для доставления Тульскому епископу, приблизительно такого содержания:
"Удивляюсь я строгости вашей в исполнении постановления Церкви; разберите обстоятельства лиц ищущих вашего разрешения к вступлению в брачный союз. Не буквального применения уставов Церкви требуется от нас, а с рассуждением и рассмотрением всех обстоятельств дела; а потому советую разрешить подателю сего исполнены его желание, чем избавите молодую чету от греха, а сего господина, может быть, сохраните от самоубийства".
И на самом деле брат в то время был к подобному исходу близок. Через две недели вернулась Соня с матерью, и брак состоялся безотлагательно. Следствием его была счастливая жизнь и многочисленная семья. В конце концов, и мать Сони возвратила ей свое расположение, согласясь, что дочь вовсе не заслуживала ее пренебрежения. Но я зашла далеко вперед.
Другие публикации:
#дворянский быт
- Государь Павел Петрович едет и еще притом улыбается, видя нарядную даму, увязшую в болоте (Воспоминания Марьи Сергеевны Николевой)