Воспоминания Марьи Сергеевны Николевой
В начале текущего (19-го) столетия, в доме моих родителей, справляли святки. По тогдашнему деревенскому обычаю ближайшие соседи съезжались у кого-нибудь, начиная со второго дня Рождества Христова и до Крещения, сначала у помещиков, более чиновных и спускаясь все ниже и ниже: каждый дом был уверен, что и до него дойдет череда угощать.
На долю родителям моим выпал третий день праздника. Человек 40 гостей, вся дворня, и старый и молодой, всё это шумело, плясало, пело и играло; в доме был хаос. Четыре скрипки (домашние музыканты) пилили вальсы, экосезы, матрадуры; сестры мои, еще очень молодые девицы, даже еще дети-подростки, в костюмах справленных на скорую руку, веселились от души наряду со своими горничными, учили их выделывать па и фигуры замысловатого матрадура и гросфатера, смеялись их неловкости, потчевали всех яблоками, орехами, мужчин пивом и яблочной водой; словом, деревенские святки были в разгаре.
Около десяти часов вечера мать моя скрылась, но веселое общество и не заметило отсутствия хозяйки. Через несколько времени одна из старушек-соседок пришла с рюмкой белого вина в руках поздравить моего отца с прибылью: новорожденной дочерью. Родилась я, шестая дочь Мими.
Нас было уже 9 человек, и старшему моему брату шел 23 год. Вся семья встретила радостно мое появление на свет, все и каждый в особенности спешил высказать свою преданность радушному соседу. Всякие пожелания счастья приветствовали новорожденную; сестры же мои и второй из братьев, бывший тогда на лицо р отпуску, побежали смотреть крошку-сестрицу.
Родители, не желая никого обидеть из дочерей своих, решили, что удовольствие иметь крестницу по праву первенства должно принадлежать старшей дочери и присутствующему сыну.
Крестная моя мать, старшая сестра моя, девица 17 лет, была любимицей всего семейства. Очень приятного лица, доброго нрава, хотя и вспыльчивая, она привязывала к себе всегдашней готовностью помочь каждому; поэтому немудрено было ожидать, что она действительно захочет быть мне второю матерью, и точно с первого дня моей жизни, в течение 56 лет, она при всяком случае показывала мне особенную любовь и участие.
Крестный отец мой, брат Алексей (средний из трех, которыми наделила меня судьба) был в то время уже адъютантом армейского генерала и через несколько дней после крестин моих уехал в полк, стоявший на южной границе нашего отечества, которое тогда уже готовилось к жестокой борьбе с целой Европой. То были первые годы славного царствования Александра Благословенного.
Дед мой по матери, Яков Иванович Еремеев, был комендантом Нерчинска; там родилась и мать моя. При рождении ее дедушка мой лишился жены Анны Степановны. В том дальнем краю и в то время, ни за какие деньги нельзя было нанять кормилицу, а дедушка при себе не имел крепостных людей, и солдаты-денщики его вскормили мою мать, подкладывая ее к козе, которую так приучили кормить младенца, что она тосковала, когда пришлось отнять ее питомицу и с грусти пала.
Матушка моя росла на руках солдатских до 8 лет, когда отец ее выписал к себе в Нерчинск своих людей из небольшой деревеньки в Оренбургской губернии. Приехал 19-тилетний малый Петрушка с сестрой Федоркой, девочкой лет 13, которой и пришлось быть всем в доме: и нянькой при барышне, и хозяйкой при вдовце-барине.
Так прошло года три, и дедушка мой скончался, оставив 11-летнюю дочь свою Катю круглой сиротой, в далекой уединенной стороне, без состояния, без приданого и попечителя, на руках Федорки и ее молодого брата.
Но Бог не без милости: нашлись добрые две сестры-старушки, купчихи Шишковы, которые взяли всех трех, и барышню, и слуг ее, на свое попечение, приютили, отогрели и даже стали учить русской грамоте и Закону Божию. Между тем дошла весть до иркутского губернатора о кончине коменданта крепости и об оставшейся сироте-дочери, которой все богатство заключалось в 2-х пудах серебра и 12 душах в Оренбургской губернии.
Из далекой стороны нескоро доходят и теперь известие до Петербурга. Лишь через год на вопрос иркутского губернатора, что делать с сиротой-дочерью почетного лица в том краю, получено было предписание отдать сироту Еремееву на воспитание Тобольскому губернатору Протопопову (Сергей Иванович), вследствие чего и отправлена была Катя с двумя людьми своими при купеческом караване за 4000 верст в Тобольск, в дом губернатора.
Губернатор этот был человек средних лет, недавно женатый на Николевой, московской красавице из богатого дома и довольно известного в древней столице, имевшего хорошее родство и связи, что доставило Протопопову место губернатора. Жена его Анна Алексеевна, женщина добрая и умная, приняла Катю как родную дочь, содержала ее и учила наравне со своею дочерью Александрою и сыном Петром.
В этом почтенном семействе бедная сирота достигла 17-ти лет, развилась, получила лучшее образование по тогдашнему времени и сделалась красавицей. К этому времени определился в Тобольск советником родной брат губернаторши, Сергей, человек лет 30-ти, холостой, богатый, светский, столичный житель.
Служил он сначала в Петербурге, но несчастный случай заставил его покинуть службу. Ехавши однажды с приятелем из театра в дормезе, друзья заспорили, к кому в дом заехать прежде и в пылу спора, забыв, что стекло кареты поднято, Николев хотел высунуть голову в окно, чтобы приказать кучеру везти их к нему, разбил оконное стекло и выколол себе глазе.
Судьбы Божии неисповедимы. Это приключение было началом счастья для бедной сироты, жившей за 3000 верст от молодого франта. Мало находилось тогда охотников занимать служебные места в далекой, страшной понаслышке Сибири, и вот несчастный молодой человек, пролежав почти годе в страдании после операции глаза, из которого вынули осколки стекла, лишился через то занимаемого им места в Петербурге, поехал в Москву к старушке своей матери, которая жила там безвыездно в собственном большом каменном доме на одной из лучших улиц города, окруженная родными, друзьями и почётом.
При старушке матери безотлучно жили вторая ее дочь-девица Александра и два сына Дмитрий и Алексей, холостые. К ним-то и вернулся третий сын Сергей, уже кривой. Но недолго прожил он в своем родном углу.
Предопределение влекло его в тот край, где находилась его суженая; он решился ехать к сестре и зятю в Тобольск, определился там советником под эгиду родственного начальника и поселился у него в доме. Много ли нужно времени молодым людям, чтобы сойтись, особенно когда девица хороша собою?
Не прошло и полугода, как бабушка моя по отцу, Марья Ивановна, урожденная Толстая, получила письмо с просьбою о благословении сына на брак с сиротой Еремеевой, дочерью умершего Нерчинского коменданта.
Прошло года четыре. Родители мои Сергей Алексеевич и Екатерина Яковлевна Николевы имели уже двух сыновей, Сергея и Алексея; а к третьему новорожденному, Якову, искали нанять кормилицу в отъезд; потому что отец мой, по желанию своей матери, вез к ней из Тобольска всю свою семью.
Но трудно было и даже невозможно найти женщину, которая бы согласилась, бросив свое родное гнездо, променять его на далекий край. Та же бывшая девочка, теперь уже в цвете лет служанка Федорушка, принялась кормить рожком третьего сына своей бывшей питомицы-барышни и нянчить старших мальчиков, двух и одного года.
Брат Федорушки отправлен был вперед в Оренбургскую деревеньку, принадлежавшую моей матери, чтобы приготовить там приют и отдых на пути в Москву и приискать кормилицу для младенца из их крепостных женщин. Но, увы! пока посланный ехал в деревню, она была разорена и выжжена пугачевскою шайкой, и родители мои, добравшись до своего угла, нашли в нем только головни и спелую, прекрасную землянику, во множестве покрывавшую окружные холмы; все прочее пропало.
Ни курицы на суп, ни молока детям нельзя найти, ни за какую цену. О кормилице нечего было и думать: кто убит, кто уведен шайкой пугачевщины; оставшиеся попрятались и разбежались. Бедная Федорушка и брат ее тоже лишились своих отца и матери и даже не нашли места где стоял их двор: все было стерто с лица земли.
Сироты, без роду и племени, без угла и приюта, тем крепче привязались к господам своим и рады были ехать хоть на край света за ними. Пробыв сутки в деревне и питаясь, единственно земляникой с дорожным хлебом, поехали они все, скрепя сердце далее, в опасении попасть к разбойникам и поплатиться жизнью за приятную встречу.
К счастью их, Пугачев уже был схвачен, и караван наш доплыл благополучно до берега, хотя не без лишений и бед.
Недаром и теперь еще зовут Москву "старой болтуньей". В ней все узнается невероятно скоро: и мать моя не успела еще осмотреться в новом своем семействе, отдохнуть от дальнего пути, как вся Москва заговорила, что приехала сибирячка-красавица. Не было места, где бы не окружала ее толпа любопытных; всякий хотел взглянуть на приезжую.
Как? Из Сибири, той страшной Сибири, где воображению каждого чудились одни самоеды да ссыльные преступники, вечные снега и льды, и вдруг оттуда явилась молодая женщина среднего роста, с голубыми выразительными глазами, прекрасным бюстом, каштановыми волосами и поступью герцогини; к тому же с достаточными понятыми о вещах, что в то время не всегда встречалось и в лучшем кругу общества.
Как же не спешить москвичам посмотреть такое диво? Москва, не стесняясь приличиями, вслух кричит при ней: "Поглядите, ведь и в самом деле красавица!".
У отца моего было 5 братьев (он шестой) и две сестры. Отец его Алексей Егорович Николев (генерал-поручик) умер давно, оставив малолетними свое многочисленное племя на руках жены, упомянутой уже мною урожденной М. И. Толстой, и все дети ее по милости Божьей вышли людьми порядочными, а некоторые занимали видные должности, например: старшая дочь Анна Алексеевна, как сказано, была за Тобольским губернатором Сергеем Ивановичем Протопоповым.
Второй мой дядя Юрий Алексеевич был губернатором в Екатеринославе, а потом в Перми, женился очень молод на Собакиной, по кончине ее на Скобеевой (она скоро его бросила, скучая воспитанием пасынков и падчериц, коих было четверо).
Живучи в далекой стороне, дядя мой не мог сам определить своих сыновей в кадетский корпус, тогда называвшийся Шляхетским, и не долго думая отправил двоих Александра и Ивана Юрьевичей в Петербург с дядькой, своим крепостным человеком, который и повез детей без всякой протекции и даже вида, прямо в столицу по приказу барина: определить детей в ученье.
Привез умный дядька барчиков в Петербург; как, куда и кого просить, не ведает. Ходит по улицам и сам не знает, что делать, как приступиться к делу. Столкнулся он к счастью со своим же братом-слугою, старым знакомцем, давно жившим в Петербурге у какого-то вельможи.
Насмотрелся тот и наслушался многого, что бывает между бар и дал совет дядьке: "везти детей в Царское Село, где тогда проводила лето Государыня Екатерина Алексеевна и стараться попасть ей на глаза, так как царица имела обыкновение каждое утро, около девятого часа, прогуливаться почти одна в Царскосельском саду".
Отправился мой дядька на волю Божью с парою мальчиков в одно ясное утро в сад, приодев их получше, и разгуливает по аллеям в ожидании, не выйдет ли Государыня, не будет ли счастья его барчатам.
Долго ходили они втроем, не теряя из виду дворца; в саду посетителей никого не было, и его с трудом туда впустили: для этого нужно было дядьке объяснить свое дело караульному офицеру и поклониться ему до земли. Офицер смилостивился и впустил доброго слугу с его питомцами. По некотором времени, мимо их пробежала маленькая белая собачка, залаяла, остановилась и не пускает идти далее.
Дети испугались, жмутся к дядьке. Тот не смеет и окликнуть собачку, не знает как отделаться, боится как бы не попасть в беду. Тут из боковой аллеи показалась дама в белом платье и ласково говорит им: "Не бойтесь; она не кусается, а только лает".
Затем она спрашивает "чьи это дети и зачем они зашли в сад". Дядька, не подозревая, что видит пред собою Государыню, которая по его мнению должна быть окруженною всяким великолепием, чистосердечно рассказал ей свое горе, прося совета, как бы ему попасть на глаза Государыне.
- Да кто же твой господин? - спросила Императрица. - Да вот, матушка-сударыня, он губернатором в Перми, не мог сам от места отлучиться и приказал мне везти деток в Питер, определить их; я и повез, а теперь не знаю, что мне с ними делать.
- Хорошо, - отвечает Екатерина, - я доложу о тебе Государыне; а ты добрый слуга, я тебя не забуду: иди во дворец с детьми, подожди в приемной.
Обрадованный старик поклонился в ноги и повел детей во дворец. Рассказавши свою встречу с незнакомой барыней дежурному, он от него узнал с кем говорил и до смерти перепугался, но успокоенный заверением, что по видимому дело идет на лад, стал в уголку с детьми и ждет.
Скоро подошел какой-то генерал и от имени Матери-Царицы вручил ему 10 рублей за верную службу своему господину, а назавтра приказал везти детей в Шляхетский корпус, сказав, что "Государыня берет их под свой покров". С радости старик отслужил молебен и, сдав детей в корпус, поспешил с доброю вестью к своему господину.
И как было не радоваться! В то время два старших сына Наследника Цесаревича Павла Петровича, Александр и Константин Павловичи, были записаны в число учеников Шляхетского корпуса, для поощрения дворянства отдавать туда на воспитание своих детей, что "им не очень-то нравилось".
Великие князья были одних лет с детьми Николева; на последних было обращено внимание Государыни, как на сирот, и на сыновей "такого служаки, который и для родных сыновей не покинул своего места", и она, узнав, что эти два мальчика ведут себя хорошо в корпусе и прилежны, приказала их обоих взять в товарищи игр к своим внукам, с которыми они и кончили свое образование.
Старший, Иван Юрьевич, попал по времени в милость к великому князю Александру и до конца дней его всегда был им не забыт, дослужился до генеральского чина, получил аренду и умер через год после своего Государя-благодетеля, оставив многочисленное семейство, о котором скажу после.
Второй сын дяди моего Юрия, Александр Юрьевич был красавец собою и взят в камер-пажи Императрицею, которая всегда с ним милостиво обходилась. Когда она играла в карты, обязанность Александра Юрьевича была стоять за ее стулом, принять ее перчатки и принести кошелек с мелкими монетами, которыми Государыня расплачивалась.
Молодой паж часто пользовался ее перчатками, кладя их к себе в карман для отсылки сестрам, так что раз Государыня, послав его за кошельком, милостиво сказала: "Шалит мой паж, копеечку на конфеты у меня взял". И при такой счастливой перспективе, чем кончил несчастный молодой человек? Утонул 25-ти лет, переезжая Неву в половодье, чтобы погулять с товарищами в знаменитом Красном Кабачке.
Другой дядя мой Иван Алексеевич Николев был женат на Екатерине Фёдоровне Сукиной, славившейся даром поэзии. Проводя целые часы за сочинениями, она мало заботилась о воспитании детей своих, которые все шестеро обязаны отцу своему (человеку отличного ума и прекрасных правил) тем, что вышли людьми порядочными, с правильными понятиями о вещах.
Иван Алексеевич был заика и подобно жене своей любитель поэзии, что не мешало ему быть хорошим отцом и хозяином в его имении Желень, Фатежского уезда, Курской губернии. Образованием дочерей он занимался сам, а трех сыновей отдал в Шляхетский корпус.
Старший Федор Иванович дослужился до капитанского чина и по воле отца вышел в отставку, чтобы помогать ему в хозяйстве, и прожил несколько лет в деревне. Раз, в гололедицу, отправился он на свой винокуренный завод, поскользнулся и упал в чан с кипящею брагой, откуда вынули его чуть живым, с платьем, приварившимся к телу.
Несмотря на страшные страдания, в продолжение двух суток, он сдерживал стоны, чтобы не растревожить отца, который долго не знал о случившемся и был в отчаянии от такой ужасной кончины 32-летняго сына. Федор Иванович наследовал от матери склонность к поэзии и слагал стихи. Даже мне, пятилетней девочке, преподнёс он "Послание маленькой кузине на день именин".
В сей день, когда с небес зрит Ангел твой хранитель,
Курящийся к себе от верных фимиам,
Позволь, чтоб я, как брат и часом сочинитель,
Приветствовал тебя, как водится друзьям и пр.
22 июля 1813 года, село Желень
Второй сын моего дяди Владимир Иванович Николев, дослужись до полковника в войну с Наполеоном, вернулся к отцу по заключения мира и тут женился по любви на сестре курского вице-губернатора Анне Алексеевне Бурнашовой, а через три месяца, по окончании срока отпуска, отправился в полк, оставив жену беременною у свекра.
Путь его лежал на Брянск. Переезжая через Оку в лодке, вместе с перевозчиками был он опрокинут в реку по неосторожности рулевого, и хотя был вытащен из воды, но долго пролежал в горячке, затем впал в чахотку и умер на руках молодой жены и старика вдового отца, поручив попечению его сестер, жену и будущего ребенка.
Родилась слабая, хворая девочка, умершая на шестом году. Бедная молодая мать, вдова в 25 лет, бросила свет, совершенно посвятила себя молитве и уходу за своею собственною слепой матерью, до конца ее дней служила ей поводырьком, а затем пошла в монастырь. 67-летний старик под старость имел лишь двух дочерей, о которых речь впереди.
Третий дядя мой Николай Алексеевич Николев постригся в монахи и был потом архимандритом в Ниловой пустыне, под именем Никанора. Говорят, однако, иногда он сожалел, что отрекся от света, чему причиною была несчастная любовь.
Два младшие дяди мои, Алексей и Дмитрий, оба холостые, по кончине бабушки, получили свои части имения в Лебедянском уезде вместе с сестрой девицей Александрой Алексеевной, с которой и жили. Алексей Алексеевич занимался созерцательными науками, читал Юнга-Штиллинга, Эккартсгаузена, вел жизнь уединенную, устраивал разного рода машины, химические препараты, работая в садовой беседке своего села Брусланова, со своим слугою Иваном, искал философского камня и perpetum-mobile и раз чуть не сгорел, распуская на огне какое-то химическое вещество.
Он устроил в печке своего дома хороший орган, который сам собою начинал играть, когда в печи разводили огонь. Много затейливых машин осталось после него; на них истратил он все свое состояние. Он умер в бедности на руках сестры, подобно брату своему Дмитрию, неудачно занимавшемуся хозяйством.
Оба они пользовались частью имения сестры, а также пенсией племянницы Софьи Юрьевны, неразлучной с теткой. Пенсия - это всё, что осталось Софье от отца, который любил хорошо пожить и на видном посту губернатора сладко кушал, ходил щёголем в громадном завитом парике à la Voltaire (в стиле Вольтера), в тонком батистовом белье с кружевными манжетами. Выйдя в отставку, он умер у той же добрейшей сестры Александры Алексеевны, которая, хотя некрасивая собою, была в свое время любимицей своей матери.