Грохот разбитого о дверь горшка, оборвал обманчивую тяжесть сна. Не открывая глаз, Василий повернулся, и рука его аккурат легла на мягкий бок. Пахнуло бабьим теплом. Щекотный дух чужого пота согнал остатки дрёмы. Пробудилась силушка мужицкая. И не надобно было открывать глаза. И не надобно учить руки. Жёнка только ойкала жалобно и сладко.
После лежали бок о бок, молча, вперяя очи в темноту, слушали, как Бессониха гонит прочь с горнего пира холостую молодь. Парни кобенились куража ради, но уходили, вослед своим сударушкам.
Вторая часть традиционной русской свадьбы не предполагала присутствие молодых неженатых, а значит – не посвящённых.
Иные гости – не могут уже молвить и слова, токма рычат да трясут косматыми головами, стойно медведям. Кто-то по чём зря спорит, громко икая.
- Ну Алферя, - лезет с разговорами к Ельферию Вакулка Хват – кривой на один глаз дулевский мужик с непомерно длинными руками, - Уххх, Алферя! А по што, сказывай ты мне, Алферя, по што ты нас дулевских не любишь, а? Вона и сына на груздовской девке оженил! А еговая сударушка из наших дулевских надысь топиться затеяла. Насилу откачали. Меря мы, гришь? Меря мы нехрищёная! И шо с того, шо мы - меря? Сказывай - по што не любишь мерю?
Ельферий вместо ответа приобнял Хвата да подлил ему ещё пива. Вакулка – знатный охотник! За толику муки, да соли носил бобровые и лисьи шкурки. А ежели на медведя идти, так с Вакулкой сподручнее. Зверь при нём будто сам на рогатину прёт. Не с пустом Хват и на свадьбу привалил – увесистый кус вяленой медвежатины, жевали и нахваливали теперь удоволенные гости.
- Князь от, со всех мзду емлет и с хрищёных, и с мери, - подаёт голос Кузьма Рябой.
- Князь с сохи емлет! А тамо, хыть медведю молись, как в старь, - до того князю дела нету – ввязывается в беседу дед Липун.
В 13 – 14 веке налог брался с «сохи» Соха понималась, как промысел. К одной «сохе» приравнивалась и кузница, и торговая лавка, и рыболовный невод. За «две сохи» считали соляной промысел. Добыча соли, как сейчас добыча нефти.
- Постой мужики! – подымается с места хозяин. Хмель и ему развязал язык, - Вера у вовсех нас должна быть общчая! По то и народ! А меря э…, - он запнулся. Хотелось отмолвить что-то большое, но он только махнул рукой и снова сел, - налей-ка нам, мать! – подвинул он опустевшую братину Наталье.
Бессониха потянулась, подмигнула мужикам и встала. И пошла-поплыла дробить-утаптывать земляной пол. Из-под повойника выбились озорные русые с проседью прядки. Заиграли круглые плечи.
Кабы шали не мешали,
Мы бы с милым полежали.
Кабы кисти не вились,
Мы бы с милым обнялись!
Хороша жёнка! Твердята, выпятив грудь, петухом заходил вокруг, выделывая ногами лихие коленца.
На горе стоит точило.
Под горою борона.
Девка на зуб наскочила –
Наше дело сторона!
И ни то ещё услышишь на русской свадьбе. А инако не мочно! Как ещё подсобить молодым? Ядрёным словцом! Охальной шуткой! Забористой песней! И пляшут в таковое время по-особому – будто землю утаптывают. Пляска древнее слова. Словами то всего и не расскажешь… Хотя…
Иное словцо и сохранит для досужих умов кое-какое знатьё. Петушок, от курочек тож почему-то «топчет» - так скажут на Руси. И сыру землю надобно топтать, чтобы сила жизни явной – та сила от коей всё родится и ввергается в бесконечный, неостановимый ни на миг круговорот – наделила бы и новую пару частью своею. А по-нашему счастьем.
Мы чужие избы крыли.
А свои – некрытые…
И пошло-поехало. Не зря Бессониха выгоняла желторотую молодь. Огромный кулак Твердяты - потомственного кузнеца, заставляет трещать дверь повалуши.
- Здоровы ли? – орёт Твердята, - пора от – гостей уважить!
По обычаю, выходят молодые к гостям в исподнем, то бишь нательном белье. Настасья обносит мужиков крепким мёдом. Каждому кланяется, рдея от смущения да от крепких глаголов, коими щедро одарят молодуху гости. Обадят взорами бабы – цветушчата ли рубаха? Где, да где следы мужниной силы? Красновато-бурые пятна на белом.
«Красный мак, от по осени не цветёт, а у нас расцвёл!» - хвалится муж. Громко молвит. И примутся гости честные гудеть, удоволенные доброй вестью.
И будет молодуха помнить миг сей долго-долго, быть может всюю жисть. В иной день и всплакнётся ей, а и назад дороги нет. Роднились то кровию. Едина с мужем кровь от ныне и до века!
Помнились Настасье бабкины россказни про то, как женились пращуры. Будто бы в старину жениху с невестой руки острым ножом надрезали и кровь смешивали, дабы едина кровь сталась. Было ли так? А и было – так ушло-утекло. Но гости на свадьбах и днесь ищут следы той кровной близости. И рубашку озрят придирчиво. Было, али не было? По то и мужнину мать свекровию нарекут – своя, дескать, кровь.
Ни по разу будили гости в ту ночь молодых. Кормили их курицей. И бросал Василий куриное крылышко через плечо. Пели им здравницы, пили доброе ржаное пиво и хмельной малиновый мёд.
А по утру вели молодых в баню. Мылись порознь. Василий с Твердятой и дружками, а Настасью охаживала веником свекровь. Рядом охала разомлевшая с ночи Бессониха.
Ворочаясь из бани, узрела Настасья на воротах свою рубашку. Маленькое бурое пятно подсохло и едва темнелось на белой холстине. Вдруг комок грязи, пущенный чьей-то рукой, промелькнул и ударил в рубашку. Неведомый стрелок метил в бурое пятнышко и мало промахнулся. Ахнули бабы. Присвистнули мужики. На белом холсте рубашки второе пятно – от грязи. Кинулись было искать злодея, да не тут-то было. Шумели, чесали в затылках. Молодуху увели. У Настасьи закололо в черевах. Будто бы не в рубашку, а в неё саму угодило что-то острое, холодное, грязное. На миг закружилась голова. Пересохло во рту. Ей подали ковш воды.
Жёнки суетились, охали, судачили о порче. Да свадьбу не поворотишь. И чему быть – того не миновать.
Только два человека ведали о том, чья тороватая рука ловко метнула мокрый комок глины в распятую на погляд рубашку. Идучи с Твердятой и дружками из бани, Василий наткнулся взором на мелькнувший знакомой синевой саян. Он остановился, нагнулся нарочито - будто бы поправить лапоть, и тут увидел Оринку. Стоя за ракитовым кустом, она зачем то замахнулась рукой. Что в руке у неё – того не рассмотреть было. Девка рывком метнула что-то - показалось камень. Взвизгнули бабы, и сотворилась замятня. Оринка же лисицей юркнула под старый овин Кузьмы Рябого.
(Продолжение следует)
Начало истории – здесь.
2 часть, 3 часть, 4 часть, 5 часть,
Первая иллюстрация – фрагмент репродукции картины Константина Маковского из серии «Русские боярыни»
Спасибо за внимание, уважаемый читатель!