Внапрасну бегал Васька и к реке - за бани. Сидя на стволе поваленной берёзы, подолгу глазел на тёмную полосу воды. Ждал - не приходила зазноба.
От кручины всяко дело валилось у него из рук. Отец бранился, мать, вступаясь за Ваську, ворчала на отца. Отец от того ярился пуще. И как-то надумав наставить отпрыска на истинный путь, рек Ваське так:
- Чё мечешся-то? Мерянка – она, мерянка и есть! Меря – народ тёмный. По сю пору синему камню молятся. Из землянок давно ли вылезли? Али и ты в землянку с нею пойдёшь? В Дулево и крещёных то нет. Чего ты с мерянкой делать то станешь? Голытьбу плодить? Дак и без тебя, поди, справятся. Жёнку, паря, по себе брать надо.
Васька смолчит, а ноздри ходуном ходят, будто у коня норовистого. Ельферий сплюнул, пошёл прочь. А Васька истомившись неизвестностью, подговорил сбегать в Дулево младшую сестрёнку. Воротясь, сестрёнка сказывала, что Оринку побита и засажена в клеть. Васька снарядился в Дулево сам.
Неистово рвался и брехал пёс. Ему вторили все прочие дулевские собаки. На лай из сумрачного зева избы вылез кряжистый мужичонка в сермяге. Отец Оринки – смекнул Васька. А казать себя так и не решился. Что говорить то? Не властен о над собой.
Невдолге после того настал срок пахать. Налегая на рало Василий, отдыхал душой. Работа притупляет горечь, а духовитый весенний ветерок приятно холодит лицо. Шумели вороны и галки, слышались протяжные крики ратаев. Весна и молодость брали своё. Невестимо от чего приходило веселье.
Отпахав, готовились к севу, крошили пасхальный кулич, припасённый с прошлой ещё Пасхи в короба с ячменём и рожью. Мать и отец шли босыми ногами по чёрной земле, бросая зерно, а Васька следом правил мерина, впряжённого в борону.
***
Пасха в тот год была ранняя. Разговевшись, стали всё больше поговаривать о грядущих смотринах в Груздово. По-старинному от дедов ещё побыту, жениха на смотрины брать не полагалось, но Ельферий затеял сына взять: «Пущай потешится. Авось и глянется девка», Наталья, которая уже вызнала от досужих баб про будущую сноху, отговаривала.
- Девка – переросток. Да челом ряба. После свадьбы ишо наглядице
- Пущай чела не кажет – делов то, - усмехался Ельферий.
А Васька о смотринах не мыслит вовсе. Сожидает Красну горку. Прошлой весной на гуляньях по Красной горке, он и высмотрел Оринку.
Вместе с прочими дулевскими девками шла она в хвосте хоровода. Заводилами по обычаю были девки из Груздово.
Изутра в праздник небо хмурилось, сыпал мелкий дождик. Шли на жальник. Раскланивались и христосовались по дороге с соседями. Несли бережёные яички на родимые могилки, пролить слезу, а после и порадоваться – пошутить, чтобы и им - покойничкам на том свете в праздничекк веселее было.
К полудню рассветлилось-распогодилось. Чьи-то нетерпеливые голоса затянули песни: «По двору-двору» и «В саду яблонька лесная» Народ кучковался на улице. Красная горка – праздник жданый! Ныне девки-хвалёнки разодетые в лучшую сряду хоровод завьют. Парни загодя мастерят качели. Холостая молодёжь гуляет – старикам в утеху поглазеть. На таких вот гуляньях отцы да матери высматривают-выгадывают женихов, да снох по себе ровню чтоб! Бабы придирчиво оглядят молодок. Бывалые свахи тут как тут. Кто в шутку, а кто и всерьёз заведёт речи о сватовстве. Всё в намёк – не прямо, но судьба устроится у многих здесь на гулянье. А рядная запись скрепит после законом изустные обещания.
Да е всякое дело, что зачнётся на Красную горку заладится свадьбой. Иная молодка и в воду кинется от тоски да безнадёги, а другая отцелуется с милым ладой под ракитовым кусточком, да оплакав девичью волю, войдёт в мужнин дом заправской хозяйкой.
Просватанным декам не место в хороводе, а вот жениху причитается и погулять вволю, и побаловать не в грех. Никто его за то не осудит, не посрамит.
***
И Васька приодевши синюю праздничную рубаху вкупе с другими молодцами из своей деревни стоял на взгорке, ожидая хоровода хвалёнок. Рядом особились груздовские парни, чуть поодаль ребята из Марьино, из Вежищ. Дулевские гуртовались посторонь. На них поглядывали косо. Меря дикая – синему камню молятся.
Высокий девичий голос завёл песню, к нему присоединился другой, третий. Девки вереницей плыли одна за другой. Васька вытягивал шею, вертел головой, искал глазами Оринку. И приметил её в самой серёдке хоровода. Внутри встрепенулась радость. Увидел!
Раз идёт в хороводе хвалёнок – значит не просватана по сю пору! Про то, что сам он жених другой незнакомой девки из Груздово не думалось почему-то. Было весело, пели девки, сыпали разухабистыми прибаутками парни, шумел народ. Солнце золотило соломенные крыши. Весенний ветерок трепал волосы. Вот заиграют в «А мы просо сеяли» и он встанет супротив Оринки и глянет ей в глаза.
«А мы просо сеяли» - старинная весенняя игра. Одна из игр свадебного обряда. Молодёжь становится в две равные шеренги. Поётся старинная песня «А мы просо сеяли, сеяли» Во время припева выкликают по имени девушку, которая должна перейти из своей шеренги в противоположную. В следующий припев выкликается девица из другой шеренги и так до тех пор, пока все девушки не поменяют свои места. На первый взгляд игра покажется наивной, но в ней скрыт интересный для психологов смысл. Обыгрывается ситуация, когда девушка переходит из одной социальной группы в другую. Во время свадебного обряда происходит тоже самое – девушка переходит в другую семью и принимает новый социальный статус. Разумеется, в игре этот переход обыгрывается в шуточной форме, но представляет собой своеобразную психологическую подготовку.
Смеются Оринкины губы. В такт заводной песни приплясывают ноги, а круглые голубые глаза не смеются. Скользит её взор мимо Васьки, куда-то поверх людских голов к соломенным крышам к ласточкам, снующим в весеннем небе.
Будто и не знает его вовсе Оринка. И задело то Ваську. Взаболь задело! Подхватил он на руки вдовую молодуху, закружил нарочито при народе! При девках! При ней! Пущай-ка спознает, что он – Васька и без неё нарадуется-нагуляется, да намилуется вдоволь.
А праздник катится своим чередом – играют в чижика, взмывают лихо качели, визжат девки, кто-то жарит яичницу, мужики угощаются пивом. Наливают и Ваське. Он не отказывается. Приникает губами к братине - и ещё и ещё. Шумит в голове, непослушными делаются ноги.
- Охолонь –ка, глуздырь!– смеются над Васькой мужики.
- Да я… Да я…, - Васька бьёт себя в грудь, не находя подходящих слов, машет руками.
- Ну, будет с тебя, - кто- то подхватывает его под руки, уводит куда-то. И Ваське уж всё равно помнит ли его Оринка.
(Продолжение следует, а начало – здесь)
Иллюстрация - работа художника Бернгарда Олега Эдгардовича
Спасибо за внимание, уважаемый читатель!