Все подруги её, с коими бегала в рубашке ещё, были уж не по первому году мужатыми. У кого и третий младень в зыбке пищит, иные – непраздны. А Настасья в перестарках ходит. Кому сказать и то совестно - двадцать пятый годок сим летом минул. А как сотворилось такое с нею? Да проще репы пареной!
Пятая девка у отца с матерью! И тем паче семья не из бедных – родитель-батюшка в Нижний хлеб возил каждую, почитай, зиму. Да в прибытке завсегда. Водилось и серебро и портна. Хозяйство справное, а всё одно покуда сестёр высватали время шло.
Не красавица – широкое скуластое лицо в детстве изъела воспа - Настасья и нрав имела робкий, неулыбчивый. На беседах садилась посторонь. Не умела игриво и легко, как прочие девки, вошкаться с парнями. Такую бы в монастырь. Да взнос, от, велик зело! Порешили отец с матерью пождать малость. И не прогадали.
Позарились и на Настасью сваты. Жених летами млад – семнадцать едва минуло, собой хорош, и природой знатен. Сватали путём, двор смотрели.
Пущай девка и не красовита, да, зато крепка! В кости широка! И приданое прельщало – кобыла молодая, холеная, серебра толика, и утварь медная, и лопоть. Есть за что ухватиться.
Обвыкшая к одиночеству Настасья дивилась суетне, сотворившейся вокруг сватовства. Даром, что проводила взамуж всех старших сестёр. Сама едва сдюжила на смотринах – употела вся. Легше воду весь день таскать! Да ещё и жених непутём сунулся - будто двери попутал, а сам так и пялил глазищи. Молоденькой жених от! Красовитай! А всё одно – чужой.
После запоя враз срядили Настасью в белую плакальную рубаху с долгими рукавами.
На Руси по обычаю просватанные девушки носили одежду с длинными рукавами. От того обычая происходит известное выражение – «работать спустя рукава» – значит не в полную силу, кое-как.
И что содеялось с простым и привычным миром с того дня, как укатили со двора колёса сватовой подводы? Что попритчилось с нею самой? С матерью? Настасья без мысли потакала всему. И понесло всё своим чередом.
Жалостливая мать враз острожела, губы у неё поджались, суровая складка пролегла меж бровей – будто и не материно чело. Захожие соседки сокрушённо охали, в сторону Настасьи, говорили при ней тише, будто таясь. Спустя малое время она уразумела, что её больше не называют по имени. Отец – тот и вовсе смотрел на неё, будто на пустое место. Чуя нелюбие родных, искала вину свою пред ними – а в чём та вина? Не разумела. И жалела себя. И кололи очи тихие слёзы.
Мать, приметив скупую дочернюю кручину, осерчала:
- Ты по что не воешь, а? Не срами!
А после уже тихо.
- Ты повой, повой – так-то легше будет.
Но Настасья не умела путём выть, только всхлипывала шумно. Тогда позвали Домнушку.
Ни похороны, ни свадьбы не обходились в Груздово без щуплой, сухонькой Домнушки. Личико у Домнушки всё в мелких морщинках-складочках. Глазёнки чёрные, как у галчонка. Ступает Домнушка неслышно. Не говорит – шепчет. А заголосит – мурашками пойдёшь.
Уселась Домнушка подле Настасьи и принялась раскачиваться из стороны в сторону.
Кланялась, берёза-а-а
Лесу тёмнаму-у-у
Спаси, тя, Бог, ле-э-э –эс
Я за тобою-у-у лес тёмна-а-ай
Ой и настоялася-а-а
Глаза Домнушки закрыты, голос звучит надрывно.
Я за тобо-о-ю ле-эс тёмнай настояла-ася-а.
Сучьями, ветками, намахалася-а-а
Я у тя батюшка-а-а родимай, нагулялася-а-а
Нагулялася-а-а – нажилася-а-а
Голос разрывает Настасьину голову, ножом режет спину, опускается в живот, бежит мелкой дрожью по коленям. Раскачиваясь в такт голосу, она принимается подвывать Домнушке.
Тем часом Домнушка берётся за новый запев. Начинает густым утробным гласом, переходит на тонкие причитания и обрывает резко отчаянно.
Как тёмное горькое пиво из полной братины, выплёскиваются причитания. Льются из девки тревоги, страхи, жалость к себе, отчаяние и что-то ещё – неведомое разуму, звериное и дикое.
От таковых причитаний у иного и ноги подкосятся и липкий холодный пот выступит на висках. Будто по покойнику воют.
Далеча слыхать и вестимо каждому, что в доме сём невеста с красой прощается. И всякая баба, заслышав знакомый вой молодухи, вздохнёт украдом, а иная и сама подголосит в помочь.
Мать и Домнушка остались довольны – девка причитала сносно.
Настасья то бродила по дому, не находя себе места, то под материны покоры принималась за шитьё подвенечной рубахи, колола в кровь пальцы и бежала вон из избы. Всё одно куда – лишь бы ноги несли. Колотить ли вальком бельё на реке, собирать ли в лесу малину, обрывать ли бурьян в огороде – только бы подале от людских глаз! Будь она летами молодше – коротать бы ей дни в кругу смешливых подруг. А так одна.
После жатвы наезжала гостевать старшая сестра Офимья со чадами. Помогала с рукодельем скоблила полы и стены в избе. Близился Покров, и пора было сожидать женихов поезд.
Суеты и хлопот прибывало с каждым днём. Отец ездил в Клещин – сговариваться с попом о венчании. Варили пиво. Принялись пересылаться со сватами о всяческих мелочах. Настасью и вовсе замечать перестали, ни о чём её не прошали, будто её и не было уже в доме.
Осенним морозным утром в канун свадьбы покуда топили баню, Настасья ушла на конюшню. Там было всё по-старому – привычный конский запах, старый мерин – Серко по обыкновению потянулся мягкими губами к её лицу. Настасья вдруг отпрянула. Поблазнилось ей, что и лицо – не её вовсе, а иной не знакомой ей бабы. Принялась обшаривать нос, лоб, уши. Всё на месте - и мелкие пупырышки воспинок, и шершавые губы – всё своё. Или не своё? Настасья медленно опустилась на солому, утоптанную конскими копытами. Так её и застигла племяшка, и тонким радостным голоском заверещала:
- Тутыть она!
Настасью враз окружили, подхватили под руки и повели. Под левую руку вела её Домнушка, под правую - невесть кто. Среди разноголосицы бабьих причитаний узнавался голос матери. Ноги ослабли. Сердце истово билось в рёбра. Её почти внесли в жаркое банное чрево. Чьи-то руки раздевали, кто- то плескал из ковша воду. Клубы пара и причитания Домнушки заполнили тесноту истопни.
Ходил по спине и бокам дубовый веник, до боли растирали ноги и руки. Она покряхтывала-постанывала, млела от жара и монотонного пения.
Вечером расплетали косу. Коса свитая из тонких белёсых волосин походила на длинную льняную кудель. Мать и сестра Офимья, да сколько-то молодух, созванных по случаю нестройно, заголосили, отпевая затянувшееся Настасьино девичество. Полагалось завыть дуром и Настасье, да вышло зело неказисто, и коли б не Домнушка со своим знатным причитом не миновать срамоты.
- Не хватила б девка лиха – слёз то и нет у ей, - прошептала одна из молодух.
Все груздовские невесты ведали от недоброго глазу единое верное средство – рыболовную сеть. Только обернув ся сетью, одевали подвенечную рубаху, щедро шитую древними обережными знаками. Поверх рубахи дорогой саян с душегреей - по богачеству из камки наряд. Изузоренную жемчугом кику, укрывали платом, дабы не гневить власти духовные.
Века минули от крещения Великого града Киева, и свет веры новой - праведной воссиял по землям вятичей и древлян, а всё одно невесты оденут рогатые кики, и стойно оленихам и маткам лосиным приидут на Суд Божий. Посетует-повздыхает старый сельский поп, да и обвенчает рогатую невесту. Ох, зело не крепка вера в народе!
Махонькие да хваткие ручонки Домнушки утверждают кику на Настасьиной голове. До самых бровей узорит лоб тонкое кружевное очелье. Широкое некрасивое лицо её разом хорошеет, будто лепит кика наново женскую стать. И вот уже в очах девки истома, и ожидание, и покорность вкупе с задорным радостным блеском, и нетерпение. И дабы не ожгла взором своим, ибо не ведает и сама невеста на что годна в миг сей, сокроют лик её под белым платом.
А кони уже изукрашены лентами, и дорогие валдайские колокольцы дерзко позвякивают, зазывая в дальний путь.
(Продолжение следует. А начало - здесь)
2 - часть,
3 - часть,
4 - часть
Спасибо за внимание, уважаемый читатель!