Покос в тот год выдался трудный. Через день налетали грозы. Только и поспевай то смётывать, то вновь растаскивать-теребить огромные копны тяжёлой недосушенной травы. Под вечер и мужики и бабы валились с ног от усталости. Едва оставалось сил похлёбку черпать. Но молодёжь своего не упустит. После работы собирались парни да девки у костров, а ежели дождь непутём лил – так набивались в набольшой шалаш, гомонили, смеялись, пели. Умельцы принимались баять длинные затейливые истории. И тогда слышалось:
- Брешешь!
- Сам брешешь!
- А ну побожись!
- Вот те крест – сам слыхал от бабки Секлетеи.
Покос большой был праздник для молодёжи. На покос и сряду оденут поновей. Не то что на жатву. Резать серпом зрелый колос – труд тяжкий – весь день согнувшись, в поту. А косьба в добрую погоду – довольство одно! Сыщется время и для шутки ядрёной, и для песни звонкой. Сенокос на Руси долгое время оставался делом общинным. Работали всем миром, а после уж выделяли сено на каждый двор.
Да, не бывает худа без добра! Затянули дожди сенокос - и рады тому Васька с Оринкой. Каждый вечер милуются голубки, ноги сами несут Ваську к заветному местечку. До дулевских покосов – рукой подать. Минуешь рощицу на взгорке, да перейдёшь в брод ручей - и ты на месте.
Кликает Оринку в сумерках мать – где ты, девка, отец, де, гневает. Но Оринка схоронится за кустом и уходит мать ни с чем. Расставаться было с каждым разом всё тяжелей. Чаяли – близок конец.
- Вась а Вась, давай убягим, а? - просила Оринка жалостно.
- Куды побяжим то? – невесело отзывался Васька.
На том разговор этот осекался. Оба молоды и не ведают иного в жизни пути. Чем кормиться, ежели покинешь отчий двор? Осиротишь ли родителев своих? Да и детям роженым без благословения, без венца - беды не миновать! Так говорили старшие. С тем и жили все из века в век, из рода в род.
Тому, кто сворачивал с проторённого пути завидовать не приходилось. Вон, бабка Секлетея, убежала (будучи девкой ещё) с милым самоходкой, нарушив волю родительскую. И беду изведала досыти! Как задумали избу ставить - убило невенчанного мужа древо. Сама же Секлетея по ту пору на сносях была – да с горя ли, али по проклятию, мёртвого младеня родила. И пошла Секлетеюшка по миру – Христа ради, грехи свои отмаливать. Кабы не добрые люди – сгинуть бы ей. Да нашлись таковые – приняли в работу за харчи. Ноне стара уж Секлетея, а всё и не помирает. Видать не берёт её и сам Бог за грехи прежние!
С каждым днём росли и ширились скирды, всё забористей гуляла молодёжь.. Терзали сердце, предчувствием близкой разлуки неугомонные жалейки. Уже и отослали в деревню недавно опроставшихся молодух с младенями – и без них теперь довершить дело мочно. И всё слаще казалась Ваське каждая ночка, проведённая с зазнобой.
Расстались толком и не простившись. Дулевские управились раньше, и с песней ушли вослед скрипучим телегам.
К вечеру следующего дня добрался до дому и сам Васька. Долго парились с отцом в бане. Молча сидели после на крыльце, прихлёбывая малиновый квас. Отец, хоть и помалкивал, но ведал про тайную сыновью заботу. А встрять в молодое дело не похотел – пущай сам жизнь разумеет. Мужик - он и допреж себя об роде думать должён - о семье, о земле. Инако не бывает!
Отдыхать меж тем было некогда. Приспела жатва.
Зажинать вышла, как и в прошлом году, грудастая Таньша. Крепкой, будто вылепленной из чистого коровьего масла, Таньше на диво легко удавалось в жизни всё, за что бы она не бралась. За три года легко одного за другим народила троих мордатых ребят. Корова Таньши, чем-то похожая на свою хозяйку давала в два раза больше молока, чем прочие деревенские скотинки. Добрая половина деревни мечтала получить от Таньшиной коровы телушку, но та, как и сама Таньша, приносила только детёнышей мужеского полу. Кому ж как не Таньше вязать первый сноп? Вестимо, что от руки первой жницы зависит и то, как сохранится новина (новый урожай) И оберег от молнии на день Огненной Марии (День Марии Магдалины 22 июля по старому стилю). И не станут ли ныть спины, не поранят ли руки да ноги остальные жницы.
В поле Таньша сочным грудным гласом заводит зажинную песню:
Жнеи молоды-ыя – серпы золоты-ыя.
Нива долговая-аа, постать широкая-аа.
Из первой пястки ржи свивает Таньша себе поясок. Так же поступают и прочие жнеи. После пояски те упрячут под Божницу – для досттку в дому! Жарит солнце, ложатся тучные колосья, нестройно поют жнеи, под кустом раскричался чей-то младень. Не до дитячьих капризов покуда - хлеб важней всего. Васька возит снопы в овин. Только бы не случилось дождя…
После жатвы – молотили. Перед обмолотом – резали под овинами петухов. Варили сытный бульон из петушиного мяса. Кормили молотильщиков в числе коих был и Васька. Стёртые ладони, мокрая от пота рубаха, глухие удары цепов по безвинным колосьям. И уже не чуешь - ты ли это бьёшь по колосу? И есть ли ты? И есть ли каждый сам по себе? Много ли то ударов? Или один удар и один сноп?
А зерно было доброе тяжёлое. Отец с сизой от пыли бородой, довольно улыбался.
- Ну жнитву свалили. Теперя и за свадьбу примемси! – молвил, похлопывая сына по спине.
Не ёкнуло у Васьки ни в разуме, ни в сердце при сих словах. Будто и не ему жениться.
Много раз видывал он свадьбы. Тогда какой-нибудь Проха или Гавря величался вдруг Прохором Иванычем или Гаврилой Петровичем. А какая-нибудь Манька или Мотька враз делалась Матрёной, свет, Тимофеевной али Марьей, свет, Никитишной. И было то дивно и непривычно. И в голову никому не приходило, что Гавря мог любить али не любить свою Марью Никитишну.
Женитьба – это что-то большое и важное, как работа. Иначе люди не творили бы столько шуму и трат вокруг ентого дела. Значит не пустое. Значит надобное! Кому? Того Васька не ведал.
(Продолжение следует, а здесь - начало, 2 часть и 3 часть)
Первая иллюстрация - репродукция картины русского художника А. Г. Венецианова "Жнецы"
Спасибо за внимание уважаемый читатель!