Язар Бай | Пишу Красиво

Пять лет она жила в аду манипуляций, теряя здоровье и мужа. Соседи шептались о неблагодарной дочери, но никто не знал, что на самом деле творится за закрытыми дверями их квартиры. Одно жесткое решение изменило всё. — Сдай меня в дом престарелых! Прямо сейчас звони, пусть забирают! Я же вижу, как я тебе мешаю! Фарфоровая чашка с недопитым чаем полетела в стену. Тонкий фарфор разлетелся на сотни осколков, звон был такой пронзительный, будто лопнуло стекло. Несколько брызг чая долетели до Елениной щёки — тёплые, липкие...

Сардор привык быть победителем и думал, что легко купит её внимание. Но эта встреча в боулинге перевернула его мир. Он ещё не знает, что гордая незнакомка, отвергшая его машину, скоро станет его судьбой... Кегли грохнули так, что воздух в зале словно дрогнул. Сардор поднял руки вверх — вот это удар! Запах полироли от дорожек смешивался с ароматом кофе из бара, музыка гудела в груди, как второе сердце. — Красавчик! — заорал Рустам и хлопнул его по плечу так, что ладонь отозвалась жжением. — Учитесь, пацаны! Вечер удался...

Все считали тетю Симу сумасшедшей старухой, а меня — дурочкой, которая выносит за ней горшки бесплатно. Родня уже мысленно потратила миллионы и поделила антиквариат, но последнее слово осталось за покойницей. Такого финала в кабинете нотариуса не ожидал никто. — А ты не прибедняйся, Ленка! Не прибедняйся! Голос Жанны такой громкий, что хрусталь в серванте задребезжал. Я стою посреди гостиной с грязными тарелками в руках и просто не понимаю, что происходит. Поминки закончились час назад. Гости разошлись...

— Ты только не падай, Ленка, но это сюрприз! Голос Вики перекрыл даже грохот колёсиков чемодана по паркету. Я стою в дверях своей квартиры. Пятница, вечер, планировала, наконец, посмотреть сериал с котом. И вот. Вика уже протискивается мимо меня в прихожую. За ней трое детей. Артём, семь лет, весь в шоколаде вокруг рта. Соня, пять лет, уже тянет руки к Барсику (кот мгновенно исчез под диваном). И годовалый Митя на руках у раскрасневшейся сестры. Плюс гора чемоданов. — Вика? — я поправила очки. — А что случилось? Ты же не предупреждала...

Сорок лет наша семья ненавидела соседа, считая его вором. Но случайная находка во время ремонта перевернула всё. Правда оказалась страшнее, чем я думала, и теперь мне предстояло выбрать: купить сыну квартиру или спасти душу, вернув долг внуку нашего «врага» — Выбрось это немедленно! — Лариса взвизгнула так, что с яблони, кажется, посыпались ещё зелёные листья. — Да подожди ты, не истери, — глухо отозвался Дима, с натугой отдирая гвоздодёром очередную трухлявую доску. — Мам, смотри, тут что-то есть...

Жанна заняла последние деньги на «спасение сына», а сама укатила в ресторан в новой шубе. На звонки не отвечала, взывала к совести и давила на жалость. Елена поняла: по-хорошему не получится. Она взяла большую спортивную сумку, набила её старой бумагой и поехала в гости, зная, что жадность подруги сильнее её хитрости. — Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети. Этот бесстрастный механический голос стал для Елены привычнее, чем «Доброе утро». Она нажала «отбой» и посмотрела на экран смартфона так, словно тот был ядовитой змеёй...

Он появился спустя двадцать лет: красивый, успешный, на дорогой машине. Гости восхищались «идеальным папой», и только Галина знала цену его улыбке. Казалось, праздник испорчен, но один случайно подслушанный звонок расставил всё по местам. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? Это не просто блажь, Лера, это плевок. Плевок мне в лицо! Галина швырнула пригласительный на стол. Плотный картон цвета слоновой кости с золотым тиснением проехался по скатерти и замер у сахарницы. Имена жениха и невесты сияли витиеватыми буквами, но Галину интересовала другая строчка...

Вадим ушёл, даже не доев ужин, оставив Елену одну в заснеженной Москве. Он был уверен: прошлая любовь примет его с распростёртыми объятиями, а «скучная» жена будет кусать локти. Но февральская метель и женская солидарность приготовили для него совсем другой финал. Алюминиевая ложка звякнула о край тарелки так звонко, что Елена вздрогнула. Этот звук в вязкой тишине кухни показался оглушительным, словно треск льда на реке перед ледоходом. — Пресный, — Вадим отодвинул от себя полную тарелку, даже не доев кусок говядины, который Елена выбирала на рынке полчаса, торгуясь с мясником до хрипоты...

Сын молчал, отводя глаза, а невестка уже планировала ремонт в моей гостиной. Они были уверены, что я — лишь препятствие на пути к их таунхаусу. Но я нашла способ распорядиться своей судьбой иначе... — Маргарита Петровна, вы же женщина разумная. Зачем вам одной эти семьдесят метров? Только пыль по углам гонять. Голос невестки, Алёны, был сухим и ровным, как шелест наждачной бумаги по дереву. Она даже не подняла глаз от своего смартфона, лениво помешивая ложечкой остывший чай. Маргарита Петровна замерла с полотенцем в руках...

Они тепло разговорились в очереди, но расстались как чужие люди. Казалось, шанс упущен навсегда, но Елена решила довериться интуиции, а не здравому смыслу. — Женщина, куда вы прётесь? Вас тут не стояло! У вас что, памяти уже нет возрастной? Визгливый голос грузной дамы в ядовито-розовом кардигане резанул по ушам, перекрывая гул больничного коридора. Елена Сергеевна вздрогнула, словно от пощёчины. Она инстинктивно прижала к груди сумочку, будто та могла защитить её от хамства. — Я занимала... — голос предательски дрогнул...

Ей дарили тонометр и прочили грядки, уверяя, что в 55 лет поздно мечтать. Но одна случайная встреча и смелое решение доказали: осень жизни может быть теплее, чем лето, если рядом правильный человек. — Ну, Леночка, за твою осень! — Галина подняла рюмку, и хрусталь звякнул, словно в комнате захлопнулась невидимая крышка гроба. — Пятьдесят пять возраст солидный. Теперь главное что? Давление беречь, внуков нянчить, да на даче не перерабатывать. Тихая гавань, так сказать. Елена сидела во главе стола, чувствуя, как накрахмаленная блузка душит её...

Валентина Петровна настояла на экспертизе, мечтая лишить «чужого» ребёнка наследства. Она получила заветную бумагу, но триумф длился ровно минуту — пока невестка не достала из сумочки второй документ, который изменил всё. Звон десертной ложечки о тонкий фарфор прозвучал в повисшей тишине как похоронный колокол. Валентина Петровна, не мигая, смотрела на пятилетнего Даньку, который только что с детской неуклюжестью размазал кремовую розочку по скатерти. — Весь в мать, — процедила она, даже не повышая голоса...