Кубики Судьбы. Женские рассказы

— Маме нужнее, Лен. Она же старенькая, слабенькая. Эта утренняя фраза Кости билась в висках в такт дребезжащему стеклу автобуса. Март в нашем городе — это не подснежники. Это вечная, пробирающая сырость в сапогах, серое месиво под ногами и одно глухое желание: лечь и проспать до июня. Я прислонилась лбом к холодному окну. Спину тянуло. Я машинально растирала поясницу прямо через драповое пальто. Если сейчас выйду на остановке, поскользнусь и упаду в эту жижу — просто не встану. Пусть перешагивают...

— Твой огород — ты и копай. Гена даже не повернул головы от экрана смартфона, только поправил сползающие на кончик носа очки. Я замерла с пакетиком семян в руках. Яркая упаковка с пупырчатыми огурцами на фоне его ржавого бензобака выглядела как вызов. Живое против неживого. На глянцевой бумаге красовались идеальные «Зозули», такие зеленые, что аж зубы сводило от предчувствия первого хруста. Сорок пять рублей за пять семечек — почти по десятке за штуку. Инвестиция, как ни крути. Но Гена был непреклонен...

— Ты, Галя, забудь, как в своей девичьей квартире жила. Там ты была хозяйка, а тут у нас артель. Твоя пенсия — в общий котёл, и заварку я считать буду. Игорь стоял над душой, загораживая свет из кухонного окна. В руках тетрадь в клетку, сорок восемь листов, обложка в бурых пятнах. Он не просто стоял. Он ждал отчёта. Я замерла с полотенцем. В руках мокрая тарелка, в глазах — недоумение. — Галя, ты сегодня дважды чайник ставила, а чаю выпила одну кружку. Куда вторая порция делась? Он медленно, с каким-то трепетом, слюнявил кончик химического карандаша...

— Ну ты чего там застряла? — раздался из глубины коридора мужской голос. — Заходи уже, сюрприз будет. Витя. Мой муж. Голос приторный, как переслащенный чай. В груди противно кольнуло. Он вынырнул из кухни, вытирая руки о полотенце, и заулыбался той самой виноватой улыбкой, за которой всегда следовала какая-нибудь гадость. В прихожей пахло пельменями и дешевым стиральным порошком. Тем самым, ядреным, который за версту разит синтетическим «альпийским лугом». В маминой квартире, где я не была всего неделю, кто-то вовсю хозяйничал...

— Это же просто бумага, Люда, — сказал муж, не отрываясь от газеты. Пальцы наткнулись на пустоту. Там, на третьей полке, тридцать лет жил «Курс теоретической физики» Ландау и Лифшица. Четыре тяжелых зеленых тома. Наша общая молодость. Его диссертация. Мои бессонные ночи восьмидесятых, когда я на старой машинке перебивала его формулы, засыпая лицом на клавишах. — Бумага? — я повернулась. — Толя, мы эти книги в восемьдесят шестом в Новосибирске выменивали. Помнишь? Ночь на вокзале, два мешка макулатуры, талоны...

— Вы тут потеснитесь. - Розовый чемодан перегородил весь коридор нашей «двушки», а из кухни уже доносился голос сестры. Я стояла в дверях с двумя пакетами. Смотрела на этот глянцевый розовый пластик. Нелепый. Нарочито-девчачий. Он занимал ровно столько места, чтобы об него спотыкался каждый входящий. В кармане куртки завибрировал телефон. Мама. — Анечка, ну ты же понимаешь, девочке нужно прийти в себя, — мамин голос звучал с той интонацией, которая не терпит возражений. — Этот ее Вадик выставил ребенка на улицу...

— Паспорт я твой взял, в сумке у меня полежит, чтобы ты глупостей не наделала. Муж сел на край кровати в третьем часу ночи. Щёлкнул ночником. Жёлтый свет ударил по глазам. Вадим сидел злой, помятый, с глубокими складками у рта. Я не спала. В пятьдесят пять лет бессонница ходит за тобой как привязанная, особенно когда в соседней комнате сын-выпускник зубрит биологию до красных глаз. — Вадим, положи паспорт на место. Там миллион. Мы его три года по крупицам собирали. Моё репетиторство, твои переработки...

— Ларочка, ну нельзя же так всё запустить! — раздался голос из глубины моей (!) спальни. Свекровь разговаривала сама с собой. Я замерла в прихожей, сжимая в руке веник мимозы. Пятница, вечер, весеннее равноденствие. В нос сразу ударил едкий, тяжёлый запах пережаренного лука — Вера Аркадьевна до спальни успела захватить и кухню. В углу сиротливо стояли её боты тридцать девятого размера. Растоптанные, со сбитыми носами, в которых она обычно штурмует районную поликлинику. Я прошла по коридору. Солнечный зайчик прыгал по стене, подсвечивая каждую пылинку, танцующую в воздухе...

— Мать, ты только не злись. Игорю на свадьбу не хватало. Лимузин белый заказали, ресторан модный. Я же не чужой человек, перевел им... Колин басок в трубке звучал бодро, но с заискивающей хрипотцой, как обычно после крупных косяков. А я стояла у кассы строительного магазина с тяжелой тележкой неоплаченной вагонки. Смотрела в телефон. Глаза резало от яркой белизны банковского приложения. Там, где еще вчера грела душу аккуратная сумма : триста двадцать четыре тысячи восемьсот рублей, — сиял ноль. Круглый, насмешливый ноль...

— Придется в зале на диване перекантоваться, — голос свекрови, Тамары Петровны, проскрипел из прихожей. Чайник на плите свистел надрывно. — Поля, ты бы выключила, а? Аж в ушах свербит, — продолжил голос свекрови, пока она закрывала за собой дверь. Она вошла в кухню, не снимая пальто — старое, драповое, с меховым воротником. Пахло от неё аптекой, каплями и какими-то дешёвыми духами. Она всегда так пахла, когда собиралась совершить очередную маленькую вредность. — Гости у нас сейчас будут, Полина. Ты уж не кипятись сразу...

— В семье пустых углов быть не должно, Мариночка! — голос Зинаиды Марковны догнал меня раньше, чем я зажгла свет. Я замерла на пороге с рулонами обоев под мышкой. Щелкнула выключателем — и обои чуть не выпали. Посреди моей будущей мастерской, на свежем ламинате, стояло ржавое чудовище: железная кровать с панцирной сеткой. — Это будет моя опочивальня, — отрезала свекровь, не давая мне вставить и слова. Запах старой пыли и нафталина ударил в нос. Моя будущая мастерская должна была пахнуть свежим холстом и новой жизнью...

— Двенадцать пунктов, Валера. Двенадцать! Она даже артикулы на маркетплейсе выписала. Я швырнула телефон на кухонный стол. Экран мигнул, высвечивая сообщение от «Мамы Нины»: список был длиннее, чем мои планы на отпуск. В самом верху, как издевка, красовалась японская хлебопечка за тридцать пять тысяч. С двумя лопастями. И чтоб белая, чтобы в тон её новой кухни — той самой, за которую я выплатила рассрочку в прошлом марте. Валера даже не вздрогнул. Он сидел на табурете и старательно разглядывал дырку на сером носке, ковыряя её большим пальцем...