После 50

— Ой, да ладно тебе, мама всё равно дома сидит, ей в радость. Хоть какая-то польза от пенсионеров. Экономия — тысяч пятьдесят в месяц, не меньше! А то и все семьдесят, если с больничными считать. Голос Лены звучал из кухни громко и привычно. Я замерла в коридоре, прижав к животу корзину с детским бельем. Спина, которая ныла с самого утра после "лошадки" с четырехлетними двойняшками, вдруг стала деревянной. — Ну не знаю, Лен, — протянула её подруга. — Моя мама сразу сказала: «Я своих вырастила, теперь хочу пожить для себя»...

— Тонечка, мы через час будем. Сергей Палыч едет пробовать твою фирменную солянку! Мясо я купил, с тебя — всё остальное. Не подведи! Я смотрела на телефон так, будто он только что превратился в жабу. Экран погас, а голос мужа всё ещё звенел в ушах: «Не подведи». В этот момент я стояла на коленях посреди грядки. Ногти, несмотря на перчатки, были черными от земли, по виску текла капля пота, а спина ныла так, словно я разгружала вагоны, а не боролась с одуванчиками. — Витя, какая солянка? — сказала я в пустоту, потому что он уже отключился...

— Ты там картошки побольше положи, Михалыч зайдет, — буркнул Сергей утром, натягивая старый свитер. — И огурцов тех, хрустящих. Я тогда только кивнула. Мужчины в субботу в гараже — это святое. Это ритуал. Клуб по интересам, где под запах машинного масла и крепкого решаются судьбы мира. Или просто перемываются косточки женам. Я застегнула молнию на красной термосумке. Внутри, укутанный в кухонное полотенце, стоял лоток с котлетами. Не магазинными, «бумажными», а настоящими — домашними, с лучком перекрученным, с хлебом, в молоке вымоченным...

— Мам, ну ты же знаешь, мы сейчас каждую копейку в бетон закатываем, так что с нас — только наше драгоценное общество! — Игорь весело похлопал себя по карманам джинсов, показывая, что там пусто. Он стоял в прихожей — высокий, широкоплечий, в новой парке, которая пахла морозной улицей и дорогим мужским парфюмом. За его спиной переминалась с ноги на ногу Лера. Невестка улыбалась одними губами, не расстегивая пуховик, словно всё ещё решая: стоит ли вообще заходить. — Да разве ж мне подарки нужны? — я всплеснула руками, стараясь, чтобы голос звучал легко...

— Они даже кота мне не завезли. Сказали, ключи у соседки, она покормит. Представляешь? Я им даже как нянька для животного не нужна. — Я теперь просто… мебель. Шкаф, который жалко выкинуть, но и в новую жизнь брать неудобно. Галина плакала в трубку так горько, что у меня самой защипало в носу. Я слышала, как она шмыгает, как звякает ложечка о чашку — наверное, опять пила успокоительное. Ей шестьдесят два, она всю жизнь отдала музыкальной школе, вытянула сына одна, когда муж в девяностые ушел «искать себя»...

«Не кроши себя, Ира» Мама стояла у кухонного окна в своём старом ситцевом халате. Том самом, в мелкий василёк, что мы подарили ей с моей первой получки в девяносто шестом. На столе лежал круглый домашний хлеб с тёмной, подгоревшей корочкой — я в детстве всегда отламывала её, пока горячо. Я понимала, что сплю. Мамы нет уже пять лет, а здесь пахло не городской пылью, а сдобным тестом, топлёным молоком и её кремом для рук «Велюр». — Мам? — позвала я тихо. Она не обернулась. Нож в её руке опускался на доску ровно, ритмично...