Мария Лесса

Игорь позвонил в четверг, в половине десятого вечера. Я как раз мазала Дашке нёбо после пластины — она морщилась, зажмуривалась, но терпела. Телефон загудел на подоконнике, экран высветил «Братик». Я не сняла. Домазала, вытерла руки, уложила Дашку, вышла на кухню — и только тогда перезвонила. — Анют, привет. Не отвлекаю? Он всегда так начинал. Вежливо, мягко, будто звонит просто поболтать. Только Игорь никогда не звонил просто поболтать. — Говори, Игорь. — Слушай, ситуация такая. Мне тачку надо перебрать, подвеска уже стучит, развал ушёл...

Костя позвонил в среду вечером, когда я уже разложила диван и выключила свет. — Тань, привет, слушай, я в Москве с пятницы буду, по работе. Можно у тебя перекантоваться пару дней? Гостиницы космос стоят. Голос был тёплый, быстрый — тот самый голос, которым он ещё в детстве выпрашивал у бабушки третий кусок пирога. Костя — сын моей старшей сестры Люды. Двадцать шесть лет, из Воронежа, работает то ли в продажах, то ли в маркетинге, я точно не помню. Мы виделись на похоронах бабушки два года назад, до этого — на Новый год у Люды...

Вера позвонила в четверг вечером, когда я уже разогрела ужин и села с тарелкой перед телевизором. — Любань, выручи. Мне с Костей надо на дачу к его родителям, в субботу утром уедем, в воскресенье к обеду заберём. Посиди с моими. Моими — это Данька, семь лет, и Алиса, четыре. Я их люблю, но после целой рабочей недели в поликлинике, где я сижу на регистратуре по двенадцать часов, выходные для меня — это не каприз. Это когда я могу лечь в три часа дня и не разговаривать ни с кем до утра. — Вер, я планировала отдохнуть...

Бабушки не стало в марте, а дядя Гена позвонил в апреле — не с соболезнованиями, а с просьбой. — Анге́лина, ты ключ от Таганской не теряла? У меня второй замок заедает. Я сидела на работе, перед монитором, с остывшим кофе. Бабушкина квартира на Таганке, однушка с высокими потолками, тридцать восемь метров, — досталась мне по завещанию. Нотариус всё оформил. Свидетельство лежало в ящике комода, в прозрачном файле, рядом с бабушкиным паспортом, который я так и не сдала. — Дядь Ген, какой замок? — Ну нижний...

Марина позвонила в субботу, в половине девятого утра. Я это запомнила, потому что тесто для шарлотки только поднялось, а телефон Игоря загудел на подоконнике так, будто в доме пожар. Игорь взял трубку, вышел на балкон и закрыл дверь. Говорил минут двенадцать. Я знаю, потому что шарлотка чуть не перестояла. Когда вернулся, сел за стол, потёр переносицу и сказал: — Марина просит на следующие выходные приехать. С Костиком. На два дня. Костик — её сын, семь лет, и к нему у меня никаких вопросов. Вопросы у меня к Марине...

Кристина приехала в сентябре — с двумя чемоданами, коробкой книг и обещанием, что это на полгода. Максимум. — Алин, ну куда ей в общагу, она же девочка, — Сергей сказал это вечером, после звонка сестры, уже всё решив. — Комната всё равно пустая. Комната была не пустая. В ней стоял мой швейный стол, лампа на струбцине и два стеллажа с тканями. Я шила на заказ — не много, но стабильно: шторы, чехлы, иногда детские костюмы к утренникам. Восемь–двенадцать заказов в месяц. Это было моё рабочее место....

Он вошёл в кухню, когда я резала Мишке яблоко на дольки. Сел напротив, положил телефон экраном вниз и сказал: — Мне мама звонила. Я не подняла голову. Мама звонила каждый день. Иногда дважды. Иногда трижды, если Мишка кашлял, а она узнавала об этом через Игоря раньше, чем я успевала дать сироп. — Она говорит, что ты Мишку балуешь. Что он в четыре года не может сам одеваться, что ты его кормишь с ложки, что он на площадке не умеет делиться. Говорит, ты слишком мягкая с ним. Что так нельзя воспитывать мальчика...

Тридцатого августа Серёжа достал из кладовки рюкзак. Старый, брезентовый, с пятном от машинного масла на клапане. Я стояла в дверях кухни, держала в руках список — тетради, обложки, сменка, астры для учительницы. — Завтра еду, — сказал он, не оборачиваясь. — К вечеру субботы вернусь. Двадцать лет подряд. Одна и та же фраза. Один и тот же рюкзак. Одно и то же число. — Серёж, у Маши последнее первое сентября. Одиннадцатый класс. Он помолчал. Потом застегнул клапан. — Я знаю. Вернусь — отметим. Я могла бы сказать: ты ни разу не стоял рядом с детьми на линейке...

Сообщение пришло в четверг, без четверти десять вечера. Я домывала сковородку после ужина, телефон лежал на подоконнике экраном вверх. Уведомление от Кости: «Лиз, ты видела?» Я вытерла руки, открыла. Костя прислал скриншот. Семейный чат Муратовых — тот самый, где обсуждали дни рождения, дачу, кто привозит мясо на майские, кто забирает бабушку Зою из поликлиники. Я была в этом чате шесть лет. С первого месяца после свадьбы. На скриншоте — моё имя в списке удалённых. И сообщение от свекрови, Галины Петровны, сразу после: «Чужие нам не нужны...

Марина позвонила в среду, без предупреждения, как всегда. — Аллочка, я к тебе заеду на пятнадцать минут. Нужно кое-что оставить, буквально на пару дней. Только не в коридоре, а куда-нибудь в шкаф, ладно? Я стояла у плиты, помешивала рагу, и уже по голосу поняла — не просьба, а уведомление. Марина не спрашивала, можно ли. Марина сообщала, что уже едет. Она приехала через сорок минут. Большая спортивная сумка, тёмно-синяя, с жёлтой молнией. Тяжёлая — Марина несла её двумя руками и поставила в прихожей с выдохом, будто дотащила с вокзала...

Олег позвонил в четверг вечером, без предупреждения, как всегда. — Регин, тут такое дело. Кристинке репетитор нужен по английскому. Хороший, не абы какой. Ты же у нас в этом разбираешься. Я разбиралась. Я пятнадцать лет преподавала английский — сначала в школе, потом частно. У меня сорок учеников, расписание по часам, и час моей работы стоит две тысячи рублей. — Олег, у меня все вечера заняты. — Ну не чужим же детям отказывай. Кристинка — твоя племянница. Кристинке было четырнадцать. Я её любила...

Тарелка ударилась о стену в полуметре от моей головы. Фаянсовая, из набора, который Зинаида Павловна привезла из Белоруссии восемь лет назад и с тех пор пересчитывала каждую весну. Борщ стёк по обоям рыжей полосой, кусок свёклы прилип к плинтусу. Лёшка замер на табуретке с ложкой в руке, ему шесть, он смотрел на бабушку снизу, не моргая. — Убирайся к своим! — голос у свекрови был не крикливый, а командный, как у бригадира на стройке. — Забирай своё барахло и чтоб духу твоего не было! Я стояла у плиты...