Мария Лесса

Деньги Костя попросил во вторник вечером, по телефону, голосом человека, у которого горит. — Люд, выручай. Срочное дело, прям сегодня-завтра. Двести тысяч. Через месяц верну, кровь из носу. Я в этот момент стояла на кухне с тряпкой в руке, не домыла плиту. Положила тряпку на край раковины. — Что за дело? — Да долго рассказывать. Прижало. Ты же знаешь, я по пустякам не прошу. Это была правда наполовину. По пустякам он действительно не звонил. Он звонил, когда нужно было много и сразу. Тридцать тысяч на летнюю резину три года назад...

В тот день он подписал бумагу, не глядя на меня, и сказал секретарше: — Оксана пусть сдаёт пропуск. И ключи от архива. Хотя ключи ей привычнее — ей вообще место в подсобке, а не за компьютером. Я стояла в дверях с папкой годового отчёта в руках. Того самого отчёта, который он через два дня понесёт в банк за кредитной линией. Цифры там были мои. Сверки — мои. Бессонные ночи марта, когда мы закрывали убыток так, чтобы он выглядел разницей в курсах, — тоже мои. — Виктор Палыч, отчёт на столе. Третья папка сверху...

Он клялся стоя посреди кухни, в одних трениках, с чашкой остывшего кофе в руке. — Алён, ну ты чего. Ничего не было. Коллега. По работе пересеклись, подвёз — и всё. Я мыла сковороду. Вода была слишком горячая, я этого почти не чувствовала. За спиной у меня тикали настенные часы, которые мы повесили семь лет назад, когда въехали в эту квартиру. Квартиру, доставшуюся мне от бабушки. — Подвёз, — повторила я. — Ну подвёз. Что, теперь и подвезти нельзя? Я выключила воду. Поставила сковороду на сушилку, ровно, чтобы стекало...

Звонок раздался в среду, в половине девятого вечера, когда я домывала последнюю тарелку. — Мы заедем в субботу. С родителями. Я закрыла кран. Вода ещё капала с пальцев. — Зачем с родителями, Олег? — Поговорить. По-нормальному. Тёма дома будет? Тёма уже спал. Я посмотрела на дверь его комнаты, на полоску света из-под неё — он опять читал с фонариком, думал, я не знаю. — Будет. Только давай ты сначала скажешь, о чём поговорить. — В субботу скажем. Не по телефону. И положил трубку. Я стояла с мокрой рукой и смотрела на телефон, и где-то внутри уже понимала, что суббота будет не про Тёму...

Костя сказал это за столом, между салатом и горячим, когда мать ещё держала половник над кастрюлей. — Ну а Эвелина у нас по этой части известная. Нахлебница. Где сесть поудобнее, там и сядет. Засмеялся первым, чтобы остальные подхватили. Тётя Рая хмыкнула в тарелку. Муж её, Виктор Палыч, неопределённо кашлянул. Мать опустила половник и посмотрела не на сына — на меня. Проверяла, обижусь ли. Я не обиделась. Я считала. Тридцать восемь тысяч в марте позапрошлого года — «на резину, Лин, отдам с зарплаты»...

Незнакомка тронула меня за локоть у прилавка с творогом. Немолодая, в сером пальто, с лицом, которое ничем не запоминается. Наклонилась близко, будто хотела спросить, почём, и сказала тихо, чтобы продавщица не услышала: — Берегите документы от мужа. И отошла. Не дала договорить, не объяснила, растворилась между рядами с зеленью. Я стояла с пакетом творога в руке и думала, что в городе полно сумасшедших, что весна, что у людей обостряется. Расплатилась, взяла сдачу, забыла про неё к выходу с рынка...

Первый раз меня не пустили на Танин — то есть на свекровин — юбилей. Смешно: меня зовут Таня, и свекровь была Татьяна. Лариса этим пользовалась годами. Скажет в трубку: «У нас сегодня для Татьяны вечер», — и положит. И поди разбери, для какой. Тогда, в самый первый раз, я стояла в прихожей уже в платье. Серое, с поясом, я под него три вечера подгоняла длину. Лариса оглядела меня от шеи до туфель и сказала ровно, будто читала прогноз погоды: — Танечка, ты не обижайся. Там будут люди. Не нашего ты круга, понимаешь? Тебе с нами скучно будет...

Он собирал чемодан на кухонном столе. Не в спальне, где шкаф, а на кухне — чтобы я видела, наверное. Складывал рубашки прямо поверх клеёнки, на которой ещё стояла моя недопитая чашка. — Ты пойми, Юль, я не со зла, — говорил он, разглаживая воротник. — Просто я перерос. А ты осталась. Я стояла у плиты и держала в руках полотенце. Зачем-то держала, хотя вытирать было нечего. — Перерос что? — Всё это. — Он обвёл рукой кухню, обои, занавеску, меня заодно. — Мне нужно развитие. А с тобой я топчусь на месте...

Куртку я тогда так и не купила. Стояла в примерочной «Спортмастера», тёплую, на синтепоне, две тысячи девятьсот, и Дима написал в чат: «Подожди до зарплаты, я матери перевёл за лекарства». Это была моя зарплата. Я уже знала это, просто ещё не разрешала себе додумать до конца. Я вышла из примерочной, повесила куртку обратно на вешалку и поехала домой в осенней, на рыбьем меху, в конце ноября. Дома Дима грел котлеты, которые я налепила в воскресенье на неделю вперёд. — Купила? — спросил, не оборачиваясь...

Объявление мне скинули в семь утра, с подписью «это не твоя ласточка случайно?». Фотографии моей машины — серебристый «Солярис», вмятинка на заднем бампере, которую я так и не выправила, — и текст: «Срочно, в связи с переездом, торг у капота». Цена занижена тысяч на восемьдесят. Продавец — Олег. Не я. Я — Оля. Олег. Я сидела на кухне с остывающим кофе и читала это объявление четыре раза, пока буквы не начали разъезжаться. Машину я купила полтора года назад, когда мы ещё жили вместе. Купила я — со своей зарплаты, со своего кредита, который ещё гасила...

Кольцо лежало в синей бархатной коробочке на верхней полке серванта, между фарфоровой собачкой и пожелтевшими открытками. Бабушкино, ещё довоенное, с мутным камнем. Я знала, где оно стоит, потому что я эту полку протирала. Семь лет протирала. В тот вечер собрались на годовщину смерти свекрови — Антонины Павловны. Полгода как её не стало. За столом сидели все: брат мужа с женой, две тётки, Вера со своими двумя, мой Костя, я. Я разливала чай, когда Вера встала. — Я хотела при всех сказать, — начала она и обвела стол глазами...

Юбилей собрали в кафе на втором этаже торгового центра — длинный стол, бумажные салфетки веером, гирлянда «60» над окном. Я сидела по правую руку от Андрея и резала холодец, когда свекровь поднялась с бокалом и постучала вилкой по стеклу. — Дорогие мои, — начала Тамара Игнатьевна, и зал притих. — Спасибо, что пришли. Год был тяжёлый. Очень тяжёлый. Я положила вилку. По её лицу я уже понимала, куда идёт тост. Шесть лет понимала это лицо. — Все вы знаете, что у моего Андрюши непросто в семье, — она вздохнула, и вздох разлетелся по столу...