Мария Лесса

Я услышала это случайно. Стояла в коридоре, собиралась вынести мусор, а из комнаты доносился голос Аркадия — тихий, но напряжённый. — Мам, я понимаю. Но давай не сейчас, ладно? Пауза. Потом снова: — Да, Валя в сложной ситуации. Но это не значит, что надо всё решать прямо завтра. Я замерла с пакетом в руке. Валя — это золовка. Старшая сестра мужа, которая двенадцать лет снимает квартиру и двенадцать лет жалуется на жизнь. При чём тут она и почему Аркадий говорит таким тоном, будто извиняется? Дверь в комнату была приоткрыта...

Я стояла в коридоре с чашкой чая и слышала каждое слово. Балконная дверь была приоткрыта — май, тепло, Дима вышел покурить. Я думала, он один. А потом услышала голос его сестры Аллы. — Ну так поговори с ней нормально. Объясни, что это не навсегда. Я же верну. Я замерла. Чай в чашке качнулся, но я даже не шевельнулась. — Алка, я пытался. Она не любит такие разговоры. — А ты не спрашивай. Ты подведи. Ты же умеешь. Дима затянулся. Я слышала, как он выдохнул дым. — Восемьсот тысяч — это не мелочь. Она спросит, зачем...

Галина Петровна положила вилку и посмотрела на меня поверх салатника. — Марина, ты же понимаешь, что тебя приняли в семью. Будь благодарна и не усложняй. За столом сидели пять человек. Золовка Вера с мужем, Андрей, я и сама Галина Петровна во главе. Воскресный обед. Хрусталь, салфетки, запечённая курица. Всё как обычно. Только вот эта фраза прозвучала не как обычно. Я держала в руках бокал с компотом и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не от обиды. От узнавания. Будто я наконец услышала вслух то, что давно подозревала...

Миша проснулся в три ночи. Температура, сопли, крик. Я качала его на руках до пяти, потом он уснул, а в шесть встала Настя. — Мам, я хочу блинчики. Я посмотрела на часы. Час сна. Может, полтора. Пошла на кухню. Андрей спал. Он всегда спал. Суббота же, выходной. Ему можно. Пока жарила блины, Миша снова заплакал. Я метнулась в комнату, дала жаропонижающее, вернулась — один блин подгорел. Выкинула, начала новый. К девяти на столе стояли блины, нарезанные фрукты, кофе. Настя уже поела и смотрела мультики...

Ольга позвонила в половине девятого. Я ещё не успела открыть рабочий файл. — Верунь, выручай. Мне срочно нужно уехать на три дня. Кирюшу оставить не с кем. Я посмотрела на календарь. Пятница. Дедлайн по переводу — понедельник. Сорок страниц технической документации. Штраф за просрочку — почти половина гонорара. — Оль, у меня работа. Серьёзный заказ. — Ну ты же дома сидишь! Заодно присмотришь. Он тихий, сама знаешь. Тихий. Шестилетний мальчик. Который в прошлый раз разлил сок на мою клавиатуру и час рыдал, потому что мультики кончились...

Она сидела на моём диване и плакала. Красиво так, аккуратно — тушь не потекла, нос не покраснел. Профессиональные слёзы. — Игорь меня выгнал. Просто взял и выставил вещи за дверь. Дима стоял рядом, гладил сестру по плечу. Смотрел на меня так, будто я должна была немедленно расстелить красную дорожку. Я только вернулась с работы. Пятница, восемь вечера. Хотела принять душ, выпить вина, посмотреть сериал. Вместо этого — Вероника с двумя чемоданами и сумкой. — Дима, можно тебя на минуту? Мы вышли на кухню...

Геннадий произнёс это спокойно. Даже не повысил голос. Просто констатировал факт, как будто объявлял прогноз погоды на завтра. Я сидела за столом в родительском доме, том самом, где выросла. Пахло пирогами с капустой — мама напекла к «семейному совету». Только вот совет этот больше напоминал суд, где приговор вынесли заранее. — Гена, подожди, — попыталась вставить Лариса. — А ты помолчи. Тебя тоже касается. Ольга, жена брата, сидела рядом с ним и методично намазывала масло на хлеб. Словно происходящее её не касалось...

Свекровь положила передо мной тарелку с оливье и улыбнулась. Той самой улыбкой, после которой обычно следует удар. — Тамарочка, мы тут с Витей посоветовались. Дачу я решила Олегу переписать. Вилка замерла на полпути ко рту. Двенадцать лет. Двенадцать лет я вкалывала на этих двенадцати сотках. А теперь — «решила переписать». Виктор сидел рядом и сосредоточенно ковырял салат. Не поднимал глаз. Знакомая картина. — Зинаида Петровна, я правильно поняла? Дачу, которую я обустраивала больше десяти лет, вы отдаёте Олегу? — Ну а что такого? Олежек женился, им с Мариночкой жить негде нормально...

Нотариус смотрела на меня поверх очков. — Вы уверены, Тамара Викторовна? Это ваш сын. Я кивнула. Рука не дрогнула, когда подписывала уведомление о выселении. За неделю до этого я приехала к Косте на воскресный обед. Сама напросилась — хотела посмотреть, как они устроились после ремонта. Триста сорок тысяч я вложила в эту квартиру. Новая плитка в ванной, кухонный гарнитур, ламинат по всем комнатам. Ирина открыла дверь с таким лицом, будто я пришла описывать имущество. — А, Тамара Викторовна. Проходите...

Олег произнёс это так спокойно, будто объяснял очевидное. Как дважды два. Как то, что небо голубое. Я поставила чашку на стол. Медленно. Очень медленно. — Повтори. — Мама сказала, что шторы в гостиной надо поменять. И она права. Эти уже старые. Зинаида Павловна сидела напротив и смотрела с тем особым выражением, которое я за три месяца выучила наизусть. Лёгкая полуулыбка. Чуть приподнятый подбородок. Взгляд победителя. — Шторы я выбирала сама. Два года назад. И они меня устраивают. — Вер, ну что ты как маленькая...

Карточка с моим именем лежала на столе у служебного выхода. Рядом — табличка «Персонал». Я перечитала три раза: «Марина Сергеевна Волкова». Моё имя. Мой стол. Между кухней и туалетом. Восемьдесят гостей расселись в зале ресторана. Родители жениха — за главным столом. Подруги Лены — в центре, с видом на сцену. А я, родная сестра невесты, оказалась там, где официанты складывают грязные тарелки. Четыре месяца назад Лена позвонила в слезах. Игорь сделал предложение, денег нет, родители дали триста тысяч, но этого мало...