Мария Лесса

Костя сказал это в машине, не поворачивая головы. Дочка спала сзади в автокресле, на коленях у неё лежал пластиковый зайчик, подаренный свекровью. Зайчик был розовый, с бантом. Катя его не просила. — Ты могла бы и промолчать, — повторил он, будто первый раз я не расслышала. Я расслышала. И в первый раз, и во второй, и три года назад, когда он произнёс это впервые — тогда ещё мягче, почти ласково, будто просил об одолжении. Я промолчала и сейчас. Смотрела на дорогу, на красные огни впереди. Костя включил радио...

Артём позвонил в четверг, в семь утра. Я ещё не допила кофе, ещё не выключила будильник на восемь — он стоял как напоминание, что можно поспать ещё час. Но Артём никогда не спрашивал, удобно ли. — Лолит, я в субботу заберу папину машину. Ключи у тебя? Не «как ты», не «как мама». Папы не было сорок дней, а брат уже распределял имущество. — Подожди. Мы же ещё у нотариуса не были. — А что там быть? Машина — мужское дело. Я заберу, перепишу, всё нормально будет. Тебе она зачем? Я поставила кружку на стол...

Тамара позвонила в среду, в половине девятого вечера. Я только села с чашкой, включила сериал и накрыла ноги пледом. На экране высветилось «Тома», и я по привычке убавила звук, прежде чем ответить. — Галь, я в субботу заеду. Надо поговорить. Не спросила — сказала. Тамара вообще редко спрашивала. Она старше меня на семь лет, и эта разница для неё так и осталась пропуском в любое моё решение. — О чём поговорить? — Приеду — расскажу. Ты же дома будешь? Я была дома. Я почти всегда дома по субботам. У...

Мама позвонила в четверг, в половине восьмого утра. Я ещё не успела налить Варе кашу. — Ирочка, у Кости отключили свет. Он сидит в темноте. Ты можешь заехать, оплатить? Я стояла с ковшиком в одной руке, телефон зажат плечом. Варя тянула ложку и стучала по столу. — Мам, у него что, телефона нет? Пусть сам зайдёт в приложение. — Ты знаешь, он не умеет. Ты же сильная, а он пропадёт. Я знала эту фразу. Она повторялась столько раз, что давно перестала быть просьбой. Это был код. Пароль. Вставляешь его — и я иду платить, везти, готовить, убирать, устраивать...

Всё началось с кружка. Алиса рисовала с четырёх лет. Сначала фломастерами на обоях, потом акварелью на газетах, потом я купила ей нормальный альбом и набор карандашей — «Фабер-Кастелл», сорок восемь цветов, я две недели откладывала с продуктовых. Алиса берегла их так, что через год коробка выглядела новой. Только синий сточился до огрызка: она рисовала море, небо и васильки. В сентябре Алисе исполнилось семь. Я нашла художественную студию в двадцати минутах от дома. Три тысячи в месяц, суббота и среда, преподаватель — женщина с выставками и терпением...

Костя позвонил в четверг, в половине девятого вечера. Я стояла в прихожей, одной рукой стягивала сапог, другой держала пакет из аптеки — у Лёшки со вторника температура, и участковая выписала ещё один антибиотик, другой формы, потому что суспензию он выплёвывал. — Вик, привет. Ты одна? Голос у Кости был мягкий. Не тот, которым он звонит просто так, — тот бодрый и быстрый. А этот — с подходом, с паузой, будто примеривается. — Заходи, Кость, не тяни. — Мне нужно тридцать тысяч. До конца месяца. Я верну, вот прямо зуб даю...

Я стояла в ванной, намыливала голову, когда в коридоре хлопнула входная дверь. Не звонок, не стук — сразу щелчок замка. У Галины Петровны был свой ключ. Она получила его три года назад, когда мы с Андреем переехали, и с тех пор пользовалась им так, будто это пропуск на собственную территорию. — Леночка, это я! — крикнула она уже из кухни. Я стояла в пене, голая, с шампунем в глазах. Дверь в ванную не запиралась — замок сломался ещё в феврале, а Андрей всё собирался починить. — Я пакеты на кухне оставлю, ладно? Она не ждала ответа...

Игорь ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула солонка и опрокинулась чашка с недопитым чаем. Чай потёк к салфетнице, я машинально сдвинула её в сторону. — Я тут главный! Я решаю! Он это сказал не мне одной. За столом сидела его мать, Валентина Петровна, и наш двенадцатилетний Кирилл, который замер с вилкой над тарелкой. Речь шла о даче. Игорь решил продать участок, который мы покупали вместе, — шесть соток в Тарасовке, оформленные на него. Я сказала, что хочу обсудить. Не отказала, не спорила — сказала «обсудить»...

Вера позвонила в четверг, без четверти девять вечера. Я только села есть — разогрела вчерашний суп, нарезала хлеб, налила чай. Телефон зазвонил, и я знала, что это она. По времени знала. Вера всегда звонила, когда ей что-то нужно, и всегда после восьми, когда уложит младшего. — Людок, выручай. В субботу надо Кирюшу на олимпиаду по математике отвезти, в сорок седьмую школу. Димка на смене, я с Лёшкой не могу, он опять с соплями. Ты же свободна? Я была свободна. В субботу я собиралась на выставку в Манеж с подругой...

Кристина позвонила в четверг, без четверти девять вечера. Голос ровный, вежливый, как у администратора поликлиники. — Альбина Петровна, Тёмочка заболел, тридцать восемь и пять. Завтра в сад не поведём. Вы не могли бы посидеть с ним? Мне к десяти на работу, а Лёша в командировке до субботы. Я сказала — конечно. Положила телефон. Достала из морозилки куриный бульон, переставила на нижнюю полку оттаивать. Посмотрела, есть ли мёд. Мёд был. Клюква в морозилке тоже. Собрала пакет: градусник ртутный, потому...

Молоко подорожало на двенадцать рублей. Я стояла у кассы в «Пятёрочке», пересчитывала мелочь из кармана куртки и думала, что надо бы вернуть йогурт Миши на полку, потому что если молоко — двенадцать, то йогурт — это уже роскошь. За мной стоял мужчина с полной тележкой, и я видела его взгляд — быстрый, равнодушный, как будто мимо прошёл бездомный пёс. Я не была бездомной. У меня была двухкомнатная квартира, муж с инженерной должностью и сын четырёх лет. Но у кассы я стояла, как студентка с последней сотней...

Кристина сказала это между вторым и десертом, когда все уже расслабились и дядя Гена разливал по третьей. — Тётя Маша всегда была жадной, просто раньше это не так заметно было. Она сказала это легко. Как будто про погоду. Подцепила вилкой кусок моего медовика — того самого, на который я с утра потратила четыре часа, потому что Кристина в семейном чате написала «ой, а медовик будет? я только ради него и еду», — и продолжила жевать. За столом сидели одиннадцать человек. Мамин день рождения, семьдесят два года...