Мария Лесса

Игорь произнёс это при гостях, между вторым бокалом и нарезкой, которую я три часа раскладывала по тарелкам. — Катюш, ну ты пойми, — он повернулся к Лёше и Марине, развёл руками. — Без меня она кто? Нулёвая. Я это не со зла. Просто факт. Лёша хмыкнул. Марина посмотрела в стол. Я стояла с блюдом в руках — горячие лодочки из баклажанов, рецепт из которых я искала полтора часа и дважды переделывала начинку. Поставила блюдо. Села. Улыбнулась. Одиннадцать лет я так улыбалась. Одиннадцать лет это работало...

Кристина позвонила в четверг, в половине девятого вечера. Я как раз сушила тарелку после ужина — одну тарелку, одну вилку, одну чашку. Так ужинают люди, которые живут одни. — Жанна Павловна, я хотела поговорить. Без обид. Когда человек начинает с «без обид», обида уже заготовлена. Я выключила воду и села. — Слушаю. — Вы слишком часто к нам заходите. Мы с Лёшей хотим выходные проводить своей семьёй. Надеюсь, вы понимаете. Я не сразу ответила. Не потому что обиделась — потому что считала. В голове, быстро: апрель...

Галина Петровна приехала в апреле с двумя сумками и пакетом, в котором лежали тапочки с вышитыми лилиями. — Аллочка, я ненадолго. Месяц, максимум полтора. Ремонт затеяла — сама понимаешь, обои двадцать лет не меняла, трубы гудят, ванна жёлтая. Пора обновить. Олег стоял за ней и смотрел на меня так, как смотрят, когда просят не спорить. Я не спорила. Месяц-полтора — это конкретный срок. У человека ремонт. Я сама жила у подруги, когда мы с Олегом делали кухню, — знаю, каково это. Я освободила ей кабинет...

Я вернулась со смены в половине восьмого, поставила пакет с фаршем на стол и полезла в нижний шкаф за мясорубкой. Там, где она стояла последние два года — между соковыжималкой и коробкой от блендера — было пусто. Я подумала, что Сергей переставил, и заглянула в кладовку. Потом в антресоль. Потом под мойку. Сергей сидел в комнате, смотрел что-то в телефоне. — Серёж, ты мясорубку куда дел? Он даже не поднял голову. — Ленке отдал. Ей надо было. Я стояла с пакетом фарша, который уже начал подтекать сквозь плёнку, и пыталась понять, правильно ли я расслышала...

Костя сказал это в машине, не поворачивая головы. Дочка спала сзади в автокресле, на коленях у неё лежал пластиковый зайчик, подаренный свекровью. Зайчик был розовый, с бантом. Катя его не просила. — Ты могла бы и промолчать, — повторил он, будто первый раз я не расслышала. Я расслышала. И в первый раз, и во второй, и три года назад, когда он произнёс это впервые — тогда ещё мягче, почти ласково, будто просил об одолжении. Я промолчала и сейчас. Смотрела на дорогу, на красные огни впереди. Костя включил радио...

Артём позвонил в четверг, в семь утра. Я ещё не допила кофе, ещё не выключила будильник на восемь — он стоял как напоминание, что можно поспать ещё час. Но Артём никогда не спрашивал, удобно ли. — Лолит, я в субботу заберу папину машину. Ключи у тебя? Не «как ты», не «как мама». Папы не было сорок дней, а брат уже распределял имущество. — Подожди. Мы же ещё у нотариуса не были. — А что там быть? Машина — мужское дело. Я заберу, перепишу, всё нормально будет. Тебе она зачем? Я поставила кружку на стол...

Тамара позвонила в среду, в половине девятого вечера. Я только села с чашкой, включила сериал и накрыла ноги пледом. На экране высветилось «Тома», и я по привычке убавила звук, прежде чем ответить. — Галь, я в субботу заеду. Надо поговорить. Не спросила — сказала. Тамара вообще редко спрашивала. Она старше меня на семь лет, и эта разница для неё так и осталась пропуском в любое моё решение. — О чём поговорить? — Приеду — расскажу. Ты же дома будешь? Я была дома. Я почти всегда дома по субботам. У...

Мама позвонила в четверг, в половине восьмого утра. Я ещё не успела налить Варе кашу. — Ирочка, у Кости отключили свет. Он сидит в темноте. Ты можешь заехать, оплатить? Я стояла с ковшиком в одной руке, телефон зажат плечом. Варя тянула ложку и стучала по столу. — Мам, у него что, телефона нет? Пусть сам зайдёт в приложение. — Ты знаешь, он не умеет. Ты же сильная, а он пропадёт. Я знала эту фразу. Она повторялась столько раз, что давно перестала быть просьбой. Это был код. Пароль. Вставляешь его — и я иду платить, везти, готовить, убирать, устраивать...

Всё началось с кружка. Алиса рисовала с четырёх лет. Сначала фломастерами на обоях, потом акварелью на газетах, потом я купила ей нормальный альбом и набор карандашей — «Фабер-Кастелл», сорок восемь цветов, я две недели откладывала с продуктовых. Алиса берегла их так, что через год коробка выглядела новой. Только синий сточился до огрызка: она рисовала море, небо и васильки. В сентябре Алисе исполнилось семь. Я нашла художественную студию в двадцати минутах от дома. Три тысячи в месяц, суббота и среда, преподаватель — женщина с выставками и терпением...

Костя позвонил в четверг, в половине девятого вечера. Я стояла в прихожей, одной рукой стягивала сапог, другой держала пакет из аптеки — у Лёшки со вторника температура, и участковая выписала ещё один антибиотик, другой формы, потому что суспензию он выплёвывал. — Вик, привет. Ты одна? Голос у Кости был мягкий. Не тот, которым он звонит просто так, — тот бодрый и быстрый. А этот — с подходом, с паузой, будто примеривается. — Заходи, Кость, не тяни. — Мне нужно тридцать тысяч. До конца месяца. Я верну, вот прямо зуб даю...

Я стояла в ванной, намыливала голову, когда в коридоре хлопнула входная дверь. Не звонок, не стук — сразу щелчок замка. У Галины Петровны был свой ключ. Она получила его три года назад, когда мы с Андреем переехали, и с тех пор пользовалась им так, будто это пропуск на собственную территорию. — Леночка, это я! — крикнула она уже из кухни. Я стояла в пене, голая, с шампунем в глазах. Дверь в ванную не запиралась — замок сломался ещё в феврале, а Андрей всё собирался починить. — Я пакеты на кухне оставлю, ладно? Она не ждала ответа...

Игорь ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула солонка и опрокинулась чашка с недопитым чаем. Чай потёк к салфетнице, я машинально сдвинула её в сторону. — Я тут главный! Я решаю! Он это сказал не мне одной. За столом сидела его мать, Валентина Петровна, и наш двенадцатилетний Кирилл, который замер с вилкой над тарелкой. Речь шла о даче. Игорь решил продать участок, который мы покупали вместе, — шесть соток в Тарасовке, оформленные на него. Я сказала, что хочу обсудить. Не отказала, не спорила — сказала «обсудить»...