Мария Лесса

Вера сползла по стене прямо на пол кухни. Слёзы текли по её лицу, размазывая тушь чёрными разводами, а из горла вырывались звуки, похожие на вой раненого зверя. Я стояла у окна и смотрела на это представление с каким-то отстранённым любопытством. Как учёный наблюдает за подопытным. Двадцать три года я прибегала на такие слёзы. Утешала, успокаивала, доставала кошелёк. Сегодня кошелёк остался в сумке. Мы с Верой погодки — мне сорок пять, ей сорок четыре. Родители всегда называли нас «двойняшками с разницей в год»...

Свекровь уронила вилку. Звук металла о тарелку прозвучал в наступившей тишине как выстрел. Гости уставились на меня. Новогодний стол, накрытый в квартире Антонины Васильевны, вдруг показался мне сценой, а я — актрисой, которая забыла текст и начала импровизировать. Только я ничего не забыла. Я наконец-то сказала то, что должна была сказать пятнадцать лет назад. Тридцать первое декабря. Восемь вечера. Мы с мужем Андреем, как обычно, сидели за столом у его родителей. Здесь же — его сестра Лена с мужем и двумя детьми, его брат Костя с женой, его тётя Валя и бабушка Зоя...

Выписка из банка лежала передо мной на столе. Четырнадцать переводов за месяц. Все — на один и тот же номер карты. Номер, который я не знала. Руки не дрожали. Странно, но я чувствовала не боль, а холодную ясность, будто кто-то включил внутри меня режим аварийного освещения. Геннадий вернётся с работы через два часа. Этого времени достаточно. Мне сорок четыре, и последние восемнадцать лет я работала экономистом в управляющей компании. Зарплата средняя, но стабильная. Муж Гена — инженер на заводе, получал чуть больше меня...

Чемоданы свекрови стояли в прихожей уже третий день. Четыре штуки. Огромные, потёртые, с бирками из санатория «Сосновый бор». А сама Нина Фёдоровна сидела на моём любимом кресле и объясняла, как правильно заваривать чай. Мой чай. В моей кухне. В моей квартире. Муж стоял рядом и кивал, как болванчик. Будто не он вчера клялся, что мать поживёт «максимум неделю». Квартиру эту я купила сама. Восемь лет назад, ещё до знакомства с Костей. Однушка в панельке на окраине, зато своя. Ипотеку закрыла за пять лет, работая на двух работах...

Муж стоял на коленях посреди кухни и рыдал. Не плакал — именно рыдал, с подвываниями, размазывая слёзы по щекам. Ему пятьдесят три года, а мне хотелось провалиться сквозь землю. За стеной соседи. Тонкие стены, хрущёвка. Они всё слышат. А Виталий продолжал голосить, что я «предала семью», что «его мать не переживёт» и что он «не ожидал такой жестокости». От женщины, которая двенадцать лет кормила, одевала и спонсировала всю его родню. Началось это не вчера. И даже не год назад. Когда мы с Виталием познакомились, мне было тридцать шесть...

Выписка из банка лежала передо мной. Двадцать три перевода за полгода. Общая сумма — четыреста семьдесят тысяч рублей. Получатель один и тот же: Кравцова Ж.А. Жанна Александровна Кравцова. Моя золовка. Сестра моего мужа. Деньги уходили с карты свекрови — Валентины Петровны. Той самой, которая последние полгода жаловалась, что пенсии не хватает на лекарства. Мне сорок семь. Работаю финансовым директором в логистической компании. Цифры — моя стихия. Я вижу несоответствия там, где другие видят просто столбики...

Конверт с моей зарплатой лежал на столе. Вскрытый. Пересчитанный чужими руками. Свекровь сидела напротив и смотрела выжидающе. Рядом — муж, уткнувшийся в телефон. И его брат Павел с женой Ириной — оба с одинаковым выражением скуки на лицах. Семьдесят две тысячи рублей. Моя месячная зарплата. Наличными — так попросила свекровь, когда мы переехали в её дом. — Ну что, Тамарочка, — Зоя Ивановна побарабанила пальцами по столу. — Давай, клади в общак. Как договаривались. В этот дом мы переехали восемь месяцев назад...

Блокнот лежал передо мной — потрёпанный, в клеточку, с загнутыми уголками. На обложке выцветшая надпись: «Долги Кати». Семнадцать страниц. Сорок три записи. Общая сумма — четыреста двадцать тысяч рублей. Последняя запись: «14 сентября — 35 000. На ремонт. Обещала до Нового года». Новый год прошёл. И ещё один. И ещё. А вчера сестра сказала мне такое, что я впервые за сорок восемь лет пожалела, что она вообще родилась. Катя младше меня на шесть лет. Для мамы она всегда была «маленькая», «солнышко», «ласточка»...

— Ир, ну ты чего там застряла? Угли прогорают! — голос брата доносился с просторной крытой веранды, перекрывая шум ливня, барабанящего по крыше. — Мы тут с голоду пухнем, а она с телефоном играется. Я стояла у открытого холодильника. Внутри было пусто. Точнее, не совсем пусто — на полке сиротливо желтел кусок засохшего сыра и стояла банка с рассолом. А ведь еще утром этот холодильник ломился. — Ира! — теперь это была уже Лариса, жена брата. — У Витюши аллергия на покупной кетчуп, ты же знаешь. Сделай этот свой, домашний, с базиликом...

Они сидели в моей гостиной — все четверо. Брат Виктор, его жена Зина, их сын Костя с невесткой. Смотрели выжидающе, будто судьи перед оглашением приговора. На столе лежала бумага. Договор купли-продажи. Моя дача — за шестьсот тысяч. При рыночной цене в два с половиной миллиона. — Ну что, Галя, подписываешь? — Виктор побарабанил пальцами по столу. — Мы ждём. Я посмотрела на этих людей. На брата, которого знаю пятьдесят лет. На его семью, которую кормила с этой дачи каждое лето. И поняла: они не шутят...

Телефон разрывался третий раз за утро. На экране снова высветилось: «Алла». Я сбросила звонок и вернулась к отчёту. Через минуту пришло сообщение: «Ты что, обиделась? Мне СРОЧНО надо!» Срочно ей надо. Год я веду бухгалтерию её цветочного магазинчика. Бесплатно. По-соседски. По-дружески... А вчера я сказала «хватит». И услышала такое, что до сих пор руки трясутся. С Аллой мы живём в одном подъезде уже лет двенадцать. Она на третьем этаже, я на пятом. Раньше просто здоровались, иногда болтали у почтовых ящиков...