Астафуровы FM 📻 Книги 📚 Рассказы ✍️

После истории с ножом Варвара три дня не подходила к огороду, обходила его по дуге, когда шла в магазин. Она сказала себе, что отдыхает, мол, заслужила: три грядки за такой короткий срок, да ещё в такой земле, это почти подвиг! Но на самом деле она боялась того чувства, что земля под ногами не просто грунт, а что‑то живое и недовольное, что дышит, слушает, запоминает и не прощает вторжения. Каждое утро Варвара садилась на крыльцо с кружкой чая — это стало её традицией. Раньше она любила эти минуты: наблюдать, как солнце поднимается над лесом, чувствовать, как первые лучи согревают лицо...

Май пришёл в Сосновку внезапно, ещё вчера небо висело низкое, серое, набрякшее влагой, и земля чавкала под ногами, а сегодня солнце выжгло небо добела, высушило лужи за полдня, и глина на огороде покрылась мелкими трещинами. Варвара вышла на крыльцо босиком, доски уже прогрелись, но в тени ещё держалась утренняя прохлада. Она прищурилась от яркого света, который бил прямо в лицо, и подумала: «Пора». Это слово прозвучало в голове голосом отца. Именно так он говорил каждую весну, когда сходил снег и земля подсыхала настолько, что лопата входила без хлюпанья: – Пора, Варька, не дрыхни...

Кот остался, словно так и было задумано кем-то свыше, без её согласия. Первые три дня она делала вид, что это временно, что кот случайный гость, который переждёт непогоду и уйдёт искать другую жиличку с открытой дверью. Он спит на подоконнике, ну и пусть, подоконник не жалко. Он ходит за ней по дому, как привязанный, не выгонять же его пинками. Он утром трёт морду о её ноги, оставляя на джинсах серую шерсть, просто привычка, у всех котов так. — Ты мне не нужен, — говорила она коту, стоя посреди кухни с кружкой чая, а сама косилась на его худые бока и облезлый хвост...

Утро выдалось серым, но без дождя, небо ещё не решило, плакать ему или смеяться, и застыло в нерешительности, натянув между деревьями влажную, полупрозрачную кисею, сквозь которую пробивались первые робкие лучи солнца. Воздух был свежим, чуть колючим от утренней прохлады. Варвара вышла на крыльцо с кружкой чая, заварка ещё отцовская, из тех запасов, что она прихватила с собой в Сосновку, не доверившись местным магазинам. Горьковатый настой пах мятой, душицей и чем‑то лесным, можжевельником, что ли?...

Автобус высадил Варвару на окраине Сосновки, возле покосившейся остановки с надписью «Магазин», буквы которой почти стёрлись от времени и непогоды, лишь кое‑где угадывались остатки синей краски. Под крышей остановки висело выгоревшее на солнце и пожелтевшее расписание, которое никто не менял лет десять, а может, и больше. На нём ещё значились рейсы, отменённые в прошлом десятилетии, и время, не соответствующее реальности. Рядом валялись пустые пакеты, сломанная ветка и старый ботинок. Мелкий и нудный...

Две недели после похорон Варвара прожила как в тумане. Нет, не в тумане, это слово казалось ей слишком мяким, почти ласковым. Туман — это что‑то влажное, серое, но всё же почти уютное, обволакивающее, как старое одеяло...

Похороны отца прошли так, как проходят все деревенские похороны: сухо, скомкано и… слишком быстро, будто кто‑то торопил время, подгоняя его невидимым кнутом. Кладбище находилось на окраине деревни, за старой берёзовой рощей, там, где лес начинал редеть, уступая место пологим холмам...

Варвара Лесникова родилась в доме, который словно пах вечностью. Нет, не ладаном, тьфу, это для покойников, с его душным, застывшим ароматом. И не смертью, та несёт с собой сладковатую гнильцу, противную и липкую. Здесь же, в отчем доме, воздух был пропитан жизнью во всех её проявлениях. Пахло свежей мятой, чуть терпкой, будто напоминающей о солнечных лугах; зверобоем с его горьковатым, травянистым духом; сушёными грибами, теми самыми, которые Варя и отец собирали после ливней. Чуть уловимо доносился...

Начало Зима сдалась окончательно, причём не с грохотом метелей и воем вьюг, а тихо, превратившись в хлюпающую, сверкающую на ярком солнце кашу. Воздух пах мокрым деревом, прелой прошлогодней листвой и, что было неизбежно, слабым запахом дыма из трубы мужской котельной, который теперь, впрочем, пах не враждой и запретом, а совместными, узаконенными и даже задокументированными в трёх экземплярах экспериментами. Пелагея и Лукерья стояли у высокого окна в длинном коридоре, ведущем в их новенькую, всё...

Начало Зима в Веретьевске, словно уставшая актриса после долгого и мрачного спектакля, наконец начала сдавать позиции. С кружевных карнизов крыш зазвенела первая капель, снег посерел и осел, обнажая промёрзшую землю, а в воздухе, помимо привычной морозной свежести, запахло далёким, едва уловимым, но несомненным обещанием весны: оттепелью, грязью и надеждой. В честь этого сезонного перелома, а также, как значилось в торжественном циркуляре, разосланном в оба корпуса, «в честь успешного завершения...

Начало Официальное собрание в кабинете директрисы на следующее утро напоминало странный гибрид суда и вручения государственной награды за особо изощрённое хулиганство. Олимпиада Викторовна, всё ещё бледная, но уже собранная и подчёркнуто строгая, восседала во главе тяжелого дубового стола, а рядом, вытянувшись в струнку, но с подозрительным блеском в глазах, будто он только что проглотил лимон и обнаружил, что тот оказался конфетой, сидел генерал Крутоверхов. Позади них, как два мрачных ангела-хранителя...

Начало Мягкий, ровный свет нового источника, который позже, с лёгкой руки Васьки, все начнут называть Пульсаром, медленно заполнял подземелье, вытесняя не только тьму, но и призрачное, воинственное мерцание фонарей. В этом тёплом, почти что домашнем сиянии все присутствующие выглядели непривычно и немного неловко, как актёры на сцене после оглушительного финального акта, застывшие в немом изумлении. Тишина стояла густая и физически ощутимая, нарушаемая лишь прерывистым дыханием да редким покашливанием, ведь пыль, поднятая катаклизмом, неспешно оседала, купаясь в золотых лучах...