Бревенчатый дом уборщицы Зинаиды был стар. Посерели от времени бревна сруба. Он выходил окнами на проезжую часть. Низкий забор, заросший пыльной травой, отделял двор от дороги. Двор, вытоптанный посередине, тоже зарос серой травой.
Калитка была на запоре, но хозяйка просунула руку под низом и отвернула завертку — нехитрую затею против чужого человека.
Не весь дом принадлежал ей, а лишь небольшая часть его – крыльцо справа, две комнаты, а меж ними коридор и маленькая кухня. Печь была общая – на троих хозяев. Топили и чистили по очереди.
Большая часть дома принадлежала хозяевам крыльца слева, а сзади было еще крыльцо – там, по словам Зинаиды, лишь маленькая клетушка и лестница на холодную мансарду. Жила там одинокая пожилая женщина – учительница.
Евгения – немолодая квартирантка, эвакуированная когда-то из Ленинграда, гостям удивилась, но ничуть не расстроилась. Чемоданы и узлы ее уже были собраны, и Василий вызвался проводить ее на вокзал, посадить в поезд, она была очень благодарна.
Еще не смылась вся копоть ушедшей войны, хрупким еще казался мир. Евгения заметно волновалась перед дорогой, ей предстояло ехать с пересадкой.
Вечером они перекусили, поубирали запасы в яму. Хлопотали, устраивались. Говорили больше о делах квартирантки, о предстоящем ее устройстве в Ленинграде. Зинаида суетилась, собирала ее в дорогу, даже всплакнула. Было ей не до новых квартирантов.
Потом хозяйка стащила матрац, набитый соломой, к печке, сунула Вере пару простыней.
Вот и вышло, что первый раз Вера и Вася спали вместе на узком матрасе на полу, а рядом похрапывала уборщица лесокомбината Зинаида.
Дома в селе Василий уступил Вере свою койку, а сам уходил каждую ночь на сеновал. Но тут никакого сеновала не было, да и не говорили они никому, конечно, что мужем и женой еще не стали.
Он вернулся из уборной. В хате уже выключили свет, темно. Зинаида уже похрапывает, под полом шуршат мыши, а Вера, одетая в желтоватое свое платье, сидит на матраце, прижавшись спиной к печке, подогнув под себя ноги.
– Верушк, ты чего не ложишься-то? – прошептал, стащил рубаху, остался в майке, взялся за ремень штанов и застеснялся вдруг тоже. Там у него внизу – солдатские, порядком потрепанные, кальсоны.
Он никогда не был с женщинами близок. Так вот случилось: дочка есть, а женщин не было.
Бухнулся на колени рядом с ней, понимая неловкость ситуации. Боязливая она у него, чрезмерно напуганная бабкиными предрассудками. Аккуратно надо с ней. Его, прошедшего войну, госпиталь, чем удивить? А Верушка – другая.
– Верка, а угадай загадку, – шепнул.
– Какую?
– Какого цвета у меня кальсоны?
Она прыснула в кулак.
– Дурачок, белого, конечно.
– А вот и не угадала. Один - ноль. Теперь я твою рубаху нижнюю угадаю. Белая?
– Не-а... Один-один. Так какие ж тогда? Голубые что ли?
– Ну вот, угадала, – Васька сделал вид, что расстроился проигрышу, встал, смело стащил брюки, остался в кальсонах и майке, смешно пританцевал, сел с Верой рядом, прошептал, – Мать мыло экономила, все с синькой полоскала. Давай угадаю, и у тебя рубаха синяя?
– Не-а... Два -один. Я победила, – Вера перестала робеть, расслабилась.
– А какая тогда. Желтая?
– Не угадал.
Вася гадал еще долго. Сдался.
– Она у меня – в цветочек, как шторы на кухне у нас, смотри, – подняла подол, показала, – Клавдия где-то рулон ситца достала, нам продала. Ясно, Веня, наверное, спер.
– Сымай свое платье, ложись, – шептал он, укладывался, – Ты как в платье, в этой рубашке, и не скажешь, что нижняя. Устали, выспаться нам надобно.
И Вера стащила платье, чулки, юркнула рядом, ему на руку, притихла.
– Вась.
– Чего?
– Я все твой рассказ вспоминаю про окопы эти, помнишь?
– Ну...
– Так хочу, чтоб тебе тепло было, всегда-всегда.
– А мне и будет. Ты ж теперь рядом, Вер.
Они уснули очень быстро. Первый раз уснули вместе.
Им предстояло еще пережить тяжелое голодное время, научиться жить в новых реалиях, понимать и доверять друг другу.
***
***
Темный вековой ельник, рыжие насыпи муравейников возле толстых истекающих смолой стволов, охотничьи тропы, болота. "Городская" работа Василия проходила поначалу на лесозаготовках. Утром поутру увозила машина рабочих в лес.
Приходилось нелегко, но он, как и на фронте, как и в колхозе, брался за дело безропотно, не смотрел на других, не считался – делал свое дело рьяно.
В минуты отдыха смотрел по сторонам и мечтал об отцовском ружье. Вот где раздолье охотничье! К охоте его тянуло. Решил, что когда поедут за Полей, прихватит он и ружье.
Городок Любим был таким маленьким, что не составляло труда пройти его весь за полчаса. Тетка Зинаида обещала с квартплатой повременить, дождаться, когда выплатят Василию первую зарплату. В хозяйство свое она вникала мало, была размашиста и не слишком аккуратна. Но и жадной не была. Взяла квартирантов скорее, чтоб не быть одной.
Старший ее сын был партийным, занимал какой-то большой пост, ездил по командировкам.
– А квартиры себе так и не получил, – рассказывала Зинаида, – Скромный был. И заболел в командировке, кашлял с кровью, о себе не думал. Помер от этой болезни еще до войны.
– А дочка беспокойная. С первых дней на фронт ушла санитаркой. Погибла в сорок первом.
В доме больше убиралась Вера, взялась за дело это с желанием: терла, стирала и даже побелила потолок.
Ничего своего у них еще не было. Даже ноги от холода укрывали они ватником,
В комнате Зинаиды стоял комод с висящим зеркалом, панцирная кровать и шкаф на ножках. У них тоже стояла узкая панцирная койка, этажерка с книгами, оставленными квартиранткой, сундук, наполовину заполненный добром Зинаиды, стол из досок и две табуретки. На полу – вязаные из тряпок дорожки.
Зато цветов у Зинаиды было множество. Они стояли в глиняных и деревянных кадках повсюду: в углах, на подоконниках, и даже на крыльце.
А вот на кухне стоял богатый резной буфет для посуды, оставшийся еще от живших здесь купцов. Вася разглядывал его, трогал, открывал дверцы – любовался мастеровой работой.
Вскоре Вася сколотил ящик из обрезков дерева, туда они сложили утварь.
В райисполкоме им добро на регистрацию брака не дали – не было у Веры бумаги на переселение. Вышли они оттуда расстроенные.
– Ниче, Вер. Выпросим мы эту справку. Погоди чуток.
Оттого ли, или просто боялся Василий напором Верушку испугать, но так и спали они в обнимку, но без всяких его притязаний.
– Вась, а я с Ниной Тихоновной познакомилась, с соседкой. Она в школе работает. Она сказала, мне учиться нужно в Данилове. Там педагогическое училище есть.
– Училище? Училище это хорошо. Надо подумать.
Вера уснула, а Вася все не спал.
Училище... Легко сказать "училище" . Денег вон – последняя мелочь. Верушка старается быть хорошей хозяйкой, стоит в очередях за хлебом и молоком, вот только деньги уж почти растаяли, а до зарплаты еще две недели. А в Данилов поехать, так ведь деньги нужны. У Верки даже сапог на осень нет.
Мечты Василия сейчас были совсем простые – хлеба бы поболе. А еще им бы одеяло нормальное – скоро холода. Видел он, какое квартирантка одеяло с собой повезла, личное ее. О таком же и он мечтал. То одеяло было двуспальное. С одной стороны - бардовый сатин, с другой - оранжевая подкладочная саржа. А выстрочено как красиво – сложным круговым орнаментом. Такую строчку он видел только на одеялке Полинки, в которое была она завернута. Вот бы им тоже такое.
Но уж очень не хотелось Верушку огорчать безденежьем. Предложили за копейки поработать на станции – пошел Василий сразу. Предложили колодец раскопать за пару мешков подмерзшей мелкой картошки – согласился. Еще занял деньжат у мужичка Потапа из бригады до получки.
Ничего-о, продержатся. А потом он еще под зарплату взял овсянки – давали на комбинате.
– Ты много-то не трать, Вер.
– Так я немного. Масла сегодня возьму, кончается. Пирогов напеку с капустой, на работу возьмешь, угостишь может там кого.
Вася улыбался, не хотелось огорчать Верушку. Летает она в своей этой новой роли хозяюшки, нравится ей эта роль. Вот и пусть летает. Однако, в магазинах товару нет совсем, а рыночники задрали цены – год тяжелый, неурожайный.
– Вась, я такое зеркало на рынке видела. Так бы и купила.
– Погоди немного, Вер, всё купим.
Однако, долг платежом красен. И однажды в дом к Вере ввалился хорошо подвыпивший Потап с требованием – долг отдать. Хорошо хоть дома была Зинаида, выставила.
– Вы б в долги-то не лезли, Вер. Подзатяните поясок-то. Уж больно ты разхозяйничалась. Что ни день, то разносол. Поберегли б продукты-то. Бабим-то умом подраскинь.
Вера после этого визита задумалась крепко. Грозила бабка, что пропадет, а она ...
Что она? Сидит у Васи на шее, деньги только тратит. А Васька с утра до вечера на работе, а потом еще и в ночь.
И так вдруг ей стыдно стало перед ним. Так стыдно. Кто ее учил жизни семейной? Всегда всем руководила бабушка, говорила, что хозяйка должна стол наготовленным держать.
Вечером бросилась ему на шею со слезами. Он сгреб ее в охапку, приподнял. От него пахло свежим деревом и смолой. Шея красная, рыжий волос пухом на ней. А она в этот пух рукой забралась, гладит.
– Ты чего, Вер?
– Я? Я ничего. Я люблю тебя очень, Вась, – отстранилась, застеснялась, – Мой руки-то, да – за стол.
– Это чего? Так любишь, что плачешь?
– Ага...
Он шагнул к ней, обнял, приподнял, закружил. Она молотила его одной рукой, смеялась. Он мало что понял, поставил свою Верушку на пол, смотрел на нее, ни говоря ни слова.
В эту ночь они стали близки. Пришла к Вере уверенность, ушел страх, поговорили, и взяла она денежные дела в свои руки.
И как только взяла, так и начало дело налаживаться. Другой она была – осторожной и боязливо-экономной.
Ноябрь пришел холодный. Одежды у них не было. Фуфайки только. Надела Вера подаренную Зинаидой старую тужурку. Она была ветхая, истертая на локтях и крепко засаленная на вороте. Надела, посмотрела в Зинаидино зеркало и потихоньку от Васи поплакала.
Что за жизнь! Всегда очень сильно хотелось есть, но лучший кусок подсовывала она теперь Васе, жалела.
А вскоре соседка Нина Тихоновна попросила Веру заменить ее в школе, пока ездит она на курсы.
– А разве можно? Семилетка ведь у меня только.
– Нужно. Сказала я о тебе, возьмут. У нас работать некому. Я все тебе расскажу. Потом на курсы съездишь. Но на заочное б поступить надо.
– Господи, да у меня и надеть-то нечего.
– А детям наряды твои ни к чему. Они за другое ценят.
Учителям полагались дрова от исполкома и дополнительный паек. Вера согласилась. В этот период она вдруг поняла, что не только она - за Васей, но и она за него ответственна. Вася надежный, но не практичный совсем.
В конце осени забрали они у матери Полинку. Поехали, пока дороги совсем не замело.
Побывали и у бабы Дуси. Василий колол дрова, правил крышу. Вера хлопотала в доме, убиралась. Бабушка все еще дулась, внучку не простила, утирала кончиком платка слезы.
– Замуж-то вышла за него хошь? – спросила.
– Вот нынче справку возьмем у председателя, да и ...
– О-ой! Блудница, значит.
И почему-то сейчас этих бабкиных слов, которые так влияли на нее прежде, Вера не испугалась. Именно тут, под крышей родного, казалось бы, дома поняла она, как была несчастна, как зависела от бабушки, как боялась всех предрассудков.
Теперь у неё совсем иная жизнь. Да, не такая сытная, какой была бы здесь, наверняка, но свободная. Только приехав сюда она поняла, как сильно изменилась.
Были у нее заботы поважнее, чем тяжкие думы о людской молве. Сейчас надо забрать Полину, собраться, устроить ее там.
Никакой блудницей она себя не считала. Василий – ее муж. Даже если так и не распишутся, все равно – муж. И теперь подобные слова даже не раздражали. Жаль было бабушку.
Зима 1947-го для них была тяжелой. Многоснежная, вьюжная и полуголодная. Иногда становилось страшно. Казалось, что совсем накроет, заметёт их дом, не найдёшь тропы. Но неделя за неделей пролетали, отстукивая поскрипывающими по снегу шагами, время к весне. От субботней бани до субботней бани.
Дома у них было тепло. Топили печь с соседями уж все, а не по очереди. С утра Василий затапливал, приносил воды, ставил тяжелый самовар. Как-то так повелось, что самовар с утра – его забота.
По темноте провожала Вера Василия, тянула Полинку в ясли и сама шла в школу. Ходила по школьным коридорам еще робкая, стеснительная, боящаяся своих собственных маленьких учеников. Но они уже приняли ее – за теплоту, за заботу о них, за нужные им строгости. Приняли и полюбили. Доверили ей первый и второй класс, закрыли глаза на отсутствие образования, заручившись обещаннием, что на следующий год будет она поступать в училище.
А Полинка стала теперь больше ее заботой, стала ей дочкою. Никто тут и не знал, что она ей не родная. Искали сходство и удивительным образом находили.
– Вот ведь какая девочка у вас. Надо спать – спит, надо играть – играет. И плачет мало, – качала головой пожилая нянечка, – До того понятливая. Всех бы детей таких. А волос-то тяжелый – в мать. Точно – в мать.
А Вера вечерами, оставив Польку на тетку Зину, бегала на другой конец города. Там, у родителей слабоумного ее ученика, имелась корова. Вот и занималась она по часу с мальчишкой за кринку молока для Полинки.
Да, жить было нелегко. Но они жили. И радовались мелочам. Василий сам смастерил кроватку дочке. И однажды вдруг принес домой белого зайца. Сам пристрелил, сам раздел. Варили бульон. А потом были еще два рябчика.
Вася частенько вспоминал убранство польских домов, пуховые перины и стеганые одеяла. Ни с кем этими воспоминаниями не делился.
Но как же рад был Василий, когда купили первое свое настоящее красное ватное одеяло! Он завернул в него Польку, кружил, а она заливалась переливчатым смехом.
А Вера смотрела на них и думала: не будет больше ее Вася в окопе мерзнуть, не допустит она этого. Может потому и не получается у нее беременности, что промерз он на фронте? Веру этот вопрос уже беспокоил.
Но вот точно не права бабка – не пропадут они с Васькой, и Полинку вырастят. А даст Бог и еще детей – тоже.
Лишь в феврале они зарегистрировались, стали мужем и женой. Нужно б было еще удочерить Вере Полинку, но дело это было хлопотное, да и внимания на документы ребенка тогда особо никто не обращал. Махнули они на это рукой.
***
Мартовские лучи ударили в окна, застучала капель, хотелось смыть с души всё тяжелое, что легло на неё за эту долгую и томительную зиму. Душа ждала весны.
Но тут вдруг неожиданно заболела Поля. Начала гореть ночью. Смотрела на Веру жалостливо и как-то по-взрослому, открывала сухие губки, бил ее озноб. И как назло, Вася работал в ночную.
Их отвезли на скорой в больницу. Полю в приемном покое взяли из ее рук. Вера была растерянна, отдала. А Полинка вдруг громко заплакала, заизвивалась до визга, какого Вера никогда от нее не слышала. Тянула руки к ней. Но ее хладнокровно уносили в крашенные зеленые коридоры.
Вера сидела на стуле в вестибюле, растирала от волнения колени, не зная куда пристроить руки, оставшиеся пустыми. Вышла медсестра, грубовато, ничего не объясняя, велела ей ехать домой.
Вера встала, шагнула к двери. Потом остановилась, оглянулась и вернулась назад. Впервые в жизни она требовала, стучала кулаком, кричала, звала врача, настаивала отвести её к дочери.
– Вы не имеете права! Я буду жаловаться в исполком! – такие слова она говорила впервые.
Вышел врач, Вере дали белый халат, проводили в палату.
Полинка лежала в решетчатой кроватке одна в студеной палате. Она тихо постанывала во сне.
Вера бросилась к дочке, потрогала ее – температура отступала. Она накрыла ее одеялом, обняла рукой, положила свою голову на решетку кровати.
– Я с тобой, девочка моя. Я рядом. Я всегда буду рядом. Ты моя, Полька.
***
Пиломатериалы загрузили в вагоны, ждали когда подвезут еще партию. Вася в последнее время засыпал на ходу. Вот и сейчас сел в вокзальной подсобке в угол и уснул.
И опять ему снился тот же сон. Будто стоит он с автоматом на вышке гарнизона в польском городе Легница. Видит, что по аккуратным польско-немецким улочкам за руку идут Сашка и Зося.
Он хочет им что-то крикнуть, но не может, рот его закрывает марлевая маска.
Но вдруг Сашка оглядывается, видит его, начинает идти спиной, поднимает руку, сжимает кулак и губы.
– Держись, друг, – как бы говорит он во сне этим жестом.
Держись, друг!
– Держись, друг. Еще одна погрузка, и по домам, – трясет его за плечо бригадир.
И Вася берется за работу рьяно.
Сашка же велел ему держаться.
***
🌾🌾🌾
Благодарю за вашу поддержку, дорогие читатели, за теплые слова в адрес повести🥀
Напомню, что все повести и рассказы можно найти в моем НАВИГАТОРЕ