Баба Нюра сощурившись вглядывалась в темноту раннего утра. Глазастая она была всегда. Удивлялись все.
Вот и сейчас четко видела, что по полевой дороге движется человек.
Баба? Да, наверняка. Росту небольшого, в юбке.
А когда человек шагнул из окраинных плодовых деревьев у дома Орефьевых, разглядела. По дороге, подавшись вперед, словно против ветра, шагал солдат. По обе стороны размахивали полы его шинели.
Он приостановился у колодца, видать, умаялся, хотел напиться, но в руках он держал, как будто, сверток. Держал аккуратно, так и не попил, пошел дальше.
И тут баба Нюра ахнула. Она узнала его: никак, Лёлькин сынок, Васька вернулся. Она щурилась, вглядывалась. Да, он. И до войны таков был: маленький, ничего в нем интересного, курносый, лицо, как блин, широкое. Рыжим у Лельки рос.
Хотела было баба Нюра навстречу броситься, уж шагнула, но сдержалась вдруг. Опустил он голову, глянул на сверток, и наклон головы этот был такой характерный, что сразу баба Нюра и догадалась – в руках у Васьки ребенок. Присмотрелась – уверилась.
– Ох ты, батюшка свет! – закрыла рот ладонью.
Вот это подарочек Васька привез с фронта! Вот это гостинчик Лёльке!
О-ох!
А потом, уж в избе, баба Нюра вспомнила, что Василия еще и Верка Рябинкина ждет, одноклассница его. Девчонка тихая, невидная. Говорят, и не ходили они до войны, а вот письма друг дружке писали.
Шел май 1946 года. Год, как минула война, а и оставшиеся в живых вернулись еще не все.
Василий последний год матери писал не часто, где находится – не сообщал. Военно-полевая почта, вместо треугольника – конверт серый. Борис Иваныч, местный почтальон и грамотей, многозначительно подымал палец, говорил, что в секретной части он, а значит не тут, а за нашими советскими границами.
***
Слух по селу о возвращении Василия, сына Ольги Никифоровой, разнесся быстро. Поутру уже грудились возле их двора бабенки. В стороне толпились мужики. Говорили они о новом тракторном дворе, об уборочной, старательно скрывая приведший сюда интерес.
– А ладно, че ждать-то? – не выдержал, махнул рукой Витька Тарасов, – Бежать надо. Пойду сам, поспрошаю. Че я, не имею права че ли? Тоже ведь – с фронта я. Вместе уходили в сорок первом-то.
Он смело влетел на ступени, громко постучал и сразу вошел в сени.
Все притихли, ждали новостей. Выбежал Витька довольно быстро, улыбался, на вопросительные взгляды односельчан махнул:
– Хорошо все. Вернулся. Живой, да еще и с дочкой. Че горевать-то? Радоваться надо, – и помчался в сторону гаражей.
Однако, бабоньки не разошлись. Кто-то и уходил, на работу людям, но подходили другие.
Наконец, из дома вышла Ольга. Женщиной она была довольно молодой, чуть за сорок. За словом в карман не лезла, и пообсудить умела, и председателю ответить, и бабам. Остра на язычек, в общем.
Подошла к бабам.
– Здорово, бабоньки. Вернулся Вася мой. Слава Богу вернулся насовсем. Отоспится уж, да и – в правление.
– Слава Богу, Лелечка. Слава богу, – крестилась баба Варя, – Счастливая ты – сына дождалася.
– Отпуск ему положен, а я говорю – так ить уборочная. Он и согласился, – продолжила Ольга, – Вот по делам своим в город съездит, да и совсем наш будет, колхозный. Вечером уж приходите, може и расскажет чего. Прилег он. Умаялся с дороги. Ступайте, бабоньки, а вечером уж...
Ольга повернулась и заспешила к калитке. Бабы притихли, но Валентина Лужина не удержалась:
– Лельк, а чего за ребенок-то с ним?
Ольга оглянулась, подняла брови, будто удивилась вопросу.
– Ребенок? Ааа... Девочка, – вроде как вспомнила, – Так это ... это попросили передать. Завтра в город свезет ее к бабушке ихней. Это просто попросили его, по дороге потому что было. Начальник попросил, – Ольга быстро скрылась во дворе, вошла в избу.
Бабы переглянулись. И как понять? Витька сказал – с дочкой, а Лелька – попросили передать.
– Где ж это видано, чтоб ребенка, как куклу, чрез третьи руки передавали? – здраво рассуждала Валентина, – Не то тут что-то.
– Вот-вот, вот-вот, – кивали старушки.
– Да и какие начальники в армии-то. Там командиры, чай, – протянул приковылявший дед Терентий.
– Врет Лелька, умеет она приврать-то.
– А может и не врет. Война... мало ль детей теряли. Может всякое быть, – рассуждала баба Нюра.
Так и разошлись не солоно хлебавши. Уж вечером всё и спросят, решили. А пока – есть повод для обсуждений и предположений.
Всяк день загадками богат.
***
Свежая утренняя заря сияла над лежащими на горизонте облаками. Вася смотрел в окно на одноглавый собор и колокольню, четкие на фоне голубого неба. Смотрел и улыбался. Он уже успел попариться в баньке, поесть круглой картошки из чугунка, выпить бражки.
ДОма...
Его клонило в сон, вот-вот ударится голова о деревянный рубленный покойным отцом еще стол, но он продолжал сидеть. Само это ощущение, что он дома, что спать можно столько, сколько захочется, что кончилась война, кончилась его служба ... само это ощущение было столь сладостным, что хотелось удержать его подольше.
Даже ворчание мамки не раздражало его ничуть. Наоборот, ее брюзжание ласкало ухо, а легкий гул в голове от бражки нежил и звал мать обнять.
После всего, что было за эти последние годы, и ее ворчание воспринималось, как счастье. Угасшие чувства, казалось, давно заглушенные войной, начинали волновать с новой силой. Вон и вишня та же, и тополь, и лес...
Вот так бы сидел и сидел и слушал эти звуки жизни мирной. Уши отвыкли от них. Лай собак, крик петуха, возня скотины и трель птиц. Даже монотонное гудение мух за стеной – наслаждение.
А ворчала она, конечно, из-за Польки. Ну, и пусть. Он не вникал. И когда уж совсем начало клонить, когда решил он перейти на полати, когда сказала мать что-то резкое, что не намерена, мол, с дитем нянчится, Вася так же с улыбкой, подхватил распеленанную девочку, забрался, сунул себе под бок.
Она не спала, маленькой своей нежной ручкой ковыряла ему нос, глаза, трогала щетину, и он счастлив был от этих ее детских прикосновений, уснул, прижимая к себе малышку.
Через пять минут взяла ее от спящего сына на руки Ольга, еще раз рассмотрела, поднеся к окну. А потом со вздохом начала пеленать, развела молока, покормила. Дите-то ведь не виновато.
Сегодня, по поводу прибытия с фронта сына, отпустили ее с полевых работ. Она сидела на скамейке, покачивала девочку и все думала и думала свою думу. Потом положила уснувшую девочку на кровать, вздохнула и принялась за хозяйство.
Времена были не сытные, но люди в избу придут, всяко угощать надобно. Да и порядок навести. И все б это было в радость, да только одно худо – так и не поговорили нормально они о ребенке этом. Васька и раньше-то был тюфяком, а сейчас и вовсе блаженный. Знай себе улыбается, да твердит – "дочка, дочка"...
Ближе к обеду к дому на телеге подкатила Ирина, младшая сестра Ольги. Привязала лошадь, влетела в дом. Увидела сестру, но молча прошмыгнула дальше: глянула на спящего племянника и кулек с дитем, обернулась.
– Лель, Лель! Васька дома! Васька! – прошептала и бросилась обнимать сестру, обдав ее запахом теплого сена.
Но по скованности той, по усталому взгляду уж поняла, в чем дело. Быстро сняла тужурку, платок, сполоснула руки, уселась за стол.
– Не наврали, значит – с дитем, – прошептала.
– Не наврали. Ирк. Че делать-то? – трясла рукой Ольга.
– Ну, говори, че он-то? – наклонилась над столом Ирина.
– Ирк, не евонная она, понимаешь? Вижу ведь я, посмотришь вот. Он ить, помнишь, красненькой весь был, белокожой, нос картошкой, чушка широкая. А девчушка черная, узкокостная, вместо носа - две дырочки. Нету там ничего нашенского.
– Так ить всякое бывает. Где мать-то? – пожимала плечами сестра.
– Говорит, померла в родах.
– А кто она?
– Да не говорит он ниче. Молчит, как чурбан. Не слышишь ты меня что ли? Обманули его.
– Почему ты так решила?
– А ты вспомни, вспомни, какой Васька-то. Тюфяк-тюфяком. Обманула его какая-то, а он и уши развесил, поверил. Че я не вижу что ли?
– Лель, постыдилась бы. Другие вон своих не дождалися, и рады бы. Хошь с дитем, хошь с двумя, а ты...
– Ой! – махнула Ольга на младшую сестру, – Давай еще, скажи, что я мало слез по нему пролила. Когда в сорок пятом письмо пришло летом, так в огороде в грядках валялась, землю целовала, что живой. Один он у меня ... Победа, и сын живой, – утерла слезу мать.
– Ну, а сейчас из-за девчонки...
– Да если б ...если б... Не понимаешь ты. Я внуков хочу, Ирка, разве против? Внуков! Его Верушка ждет - не дождется, а он... И ладно б его дитя, так ить... Поди-ка глянь. Глянь-глянь! Не наша она. Веришь? Чую я...
Она быстро поднялась, принесла ребенка, положила на скамью, распеленала. Девочка проснулась, открыла глазки, то ль от холода, то ль от твердой скамьи закуксилась, тихонько заплакала.
Ирина смотрела на девочку. Да, в чем-то сестра права. Выразительные крупные темно-синие глаза с темными ресницами, малюсенький носик. Но главное – кожа: смуглая, уходящая в оливковый. И вся девочка какая-то четко очерченная, с маленькой головкой. Их дети были другими – крупноголовые, белокожие и рыхлые.
– Да заверни ты ее, замерзла она, – бросилась пеленать Ирина.
– Видишь? И ты увидела, – поняла Ольга.
– Ничего я не увидела. Может мать такая смуглая.
– Ага, цыганка что ли?
– Ну, почему цыганка? Видно же по девочке, что русская она. Вон нашу Лиду Брованову возьми. Тоже ведь..., а русская.
– Может и русская, не знаю я, – Ольга взяла девочку, укачивала, – Да только не наша. Ой! – потрогала снизу, – Напрудила она. Дай-ка вон там у сундука тряпки. И ведь, Ир, ничегошеньки не привез. Три пеленки только. А на вид ей месяца два уж. Так где он с ней был-то? Где?
Ирина взяла девочку, начала пеленать. А Ольга села за стол.
– Пущай ее в город везет, детдом там, – Ольга отвернулась в окно, на сестру не смотрела, – Говорит пускай, что нашел. Сейчас там много детей. Недавно туда эвакуированной нашей Елены двоих свезли. Время голодное, а там кормят лучше. Она сама и свезла. Говорю ему, а он только улыбается, – Ольга замотала головой, – Ирк, я ведь уж сама хотела отвезти, пока он спит. Куда нам ее, чужую-то, куда? А? – она заплакала, упала на руки головой, разревелась.
– Да не реви ты! Удумала! Знаешь, вот он привез, он пусть и разбирается.
– Так ить люди придут вечером. Я сказала, что чужая она нам, дескать, перевозит он ее. А он твердит – дочка. Ну, какая дочка? Какая? Ир, чего делать-то?
– Угомонись ты! Угомонись! Ваську разбудишь. Да и вон, дитя есть хочет. Дай чего.
Ольга шмыгнула носом, встала.
– Сейчас молока топленого разведу. Жирно больно. И чем ее кормить-то? Титька ведь нужна, – хмурилась Ольга.
– Чем-чем... Уж чего теперь. Надо кормить, – смотрела на плачущую девочку Ирина, – А ведь хорошенькая какая, Лель. Прямо как игрушечная.
– Ага. Только не до игр уж мне, – вздыхала Ольга.
***
***
От дороги до самого крыльца толпился народ у дома Никифоровых к вечеру. Заходили в дом только близкие, но ждали Ваську во дворе все. Мать велела надеть ему форму, повесить медаль. Он подчинился.
Вышел с улыбкой, удивленный толпой. Он обвел людей глазами, встретил знакомые лица. Многие постарели и повысохли, беззубые рты стариков опали. И такие виноватые взгляды у них, как будто извинялись за то, что сделала с ними война. И Ваське вдруг и самому стало стыдно, за вид свой вполне упитанный, за медаль блестящую.
– Здорово, Васька, – подхватил его руку Витька, – Ну, герой, герой! Давай рассказывай, где воевал.
– Расступись, народ, расступись! Дай дорогу бригадиру.
К Василию шел Михаил Иваныч Тарасов, был он на голову выше Васи, взял за плечи.
– Вернулся! Сынок! – рванул к груди.
– Давайте в избу, Михал Ваныч, – звала Ольга.
– Погоди, Ольга Паловна, дай сыну с народом пообщаться. Ну, где воевал, сынок?
– Я-то? Так на севере. Под Ленинградом были мы.
– Ого! Товарищи, перед нами – защитник Ленинграда.
В общем, говорил больше бригадир, чем Василий. Не умел Вася выступать прилюдно. И когда вопросы односельчане задавать начали, успокоился, отвечал честно и вдумчиво.
– Нет, не встречал.
– Хорошо кормили, редко когда голодали.
– Где жили? Всяко бывало.
Жили... Пять лет жизни разве расскажешь вот так махом? Жили ... Вспомнил Вася окоп, в котором застряли они в окружении. Грязь холодную, липкую, несмываемую ничем. Да и нечем было смывать, напиться бы. Дождь со снегом пили, собирая воду в расстеленную плащ-накидку. А потом вспомнил особняк в Легнице, где стоял их гарнизон почти год. Старинную мебель, голубую ванну, хрустящее белье. И там они жили долго.
А после самые смелые и близкие пошли в избу, залитую вечерним солнцем. Пили и ели. Брага мутная лилась по стаканам, дверь хлопала, тихой печальной волной плыло веселье.
А Вася все поглядывал на хлопающую то и дело дверь. Верушку ждал. Как только приехал, сразу хотел бежать к ней. Но дом его совсем разморил, он уснул до вечера. А тут мать разбудила, а вскоре пошел народ.
Он и во дворе искал ее, Верушку, но так и не нашел. А потом изба наполнилась гулом людских голосов, вопросами и объятиями.
Он то сидел во главе стола, рассеянно отвечал на вопросы, то выходил с мужиками во двор.
– Ранетый-то был?
– Досталось маненько, – все также улыбался Вася.
О девочке тоже вспомнили. Спросили Ольгу потихоньку. Ответила заготовленное:
– Сирота она. Вот и решил себе оставить. Твердит, что дочка. А я говорю – не потянем. Вон время-то какое.
– Оста-авь, Лелька. Оставь, – кивала подвыпившая баба Варя, – Дочкой станет тебе. Молодая ты еще.
– Ну, скажешь тоже, баб Варь. Нашла молодуху. Вот сына дождалася, значит и своих внуков дождусь, – Ольга утирала слезу, растрогал ее этот вечер.
С малышкой в горнице была Ирина, и Вася был благодарен тётке. Туда заходили кумушки-соседки, улюлюкали, рассматривали. Принесли и пеленки в дар.
– Не дело ты делаешь, Василий! – дернула за рукав его Глафира Мироновна, старая учительница из их школы. Она тоже потеряла сына на войне, уж и выпила, и поплакала.
– Что не дело? – не понял Вася.
– Зачем матери дитя чужое притащил?
Вася опустил глаза, а потом вдруг поднял свои светлые рыжие ресницы, и Мироновна сразу заморгала глазами. В глазах Васьки такой силы она за все школьные годы не видывала. Уж пожалела, что сказала, видать, за живое задела.
– Моя она, – тихо, но твердо прохрипел Василий.
–Да? Так ить... Ну, ладно, коль так. Чего ты? Чего кипятишься-то? Я так ведь просто... Сам знаешь, детей люблю. Всю жизнь с ними.
Василий налил себе полстакана браги, опрокинул в рот.
Ольга разговор этот не то чтоб услышала, поди услышь тут, когда гармонь, когда песни... Но прочла по губам. Ясно было, пока Ваську лучше с этой девчонкой не трогать. Вон какой: покрылся весь красными пятнами от слов Мироновны, и отошли эти пятна не скоро.
А потом, казалось, уж и забыли все о Васе. Односельчане просто радовались Победе, еще одному вернувшемуся, ждали и жили надеждой на будущее.
Грянула гармонь. Безногий дядька Терентий мотал головой, был пьяненький, но пальцы его перебирали клавиши виртуозно.
А бабоньки пели:
– На позицию девушка провожала бойца,
Темной ночью простилися на ступеньках крыльца.
И пока за туманами ...
И казалось, что рядом с каждой из них сидел не вернувшийся ее солдат.
***
🙏🙏🙏