– Ты за ней гляди, Лидочка, – просила баба Сима, нахмурив лоб, – Гляди уж, сама ведь знаешь, какая она у нас ракета.
– Не сумневайся, Симушка, глаз не спущу. Даже и не удумай сумневаться.
На краю небольшого совхозного поселка у фонаря стояла грузовая машина. Бортовой номер ее отчетливо белел в темноте. Чемоданы и узлы, ожидающие погрузки, немного волнующиеся пассажиры и провожающие – всё говорило о том, то машина отправляется в дальний рейс.
– А где корзинка-то? Корзинка-то где? Нету!
Тетка Лида, ни разу не ездившая так далеко, вся была во власти пассажирской горячки. Она перетаскивала свои вещи, щупала припрятанные деньги, излишне толклась.
– Лидия Петровна, ты ее с вагона не пускай. Не слушай ее. А то она больно умная, – переживала за Глафиру ее учительница.
– А где корзина-то? От! Нету! Не бойся, Ксеньюшка, всё сделаю лучшим образом. Передам из рук в руки Глафиру, как драгоценность, – бормотала тетка Лида, мечась то туда, то сюда в поисках корзины, – Чемодан вота, узел Веркин – вот, сумка... а корзина-то где? Куда девалась?
– На верхнюю полку ее не пускай. Свалится, – просила баба Сима, тоже уже ища корзину, – Да ты ее ж мешком укрыла, вот она, корзина твоя.
– Ой, слава тебе Господи. Фух, отлегло. Не переживай! Глаз не спущу! – торопливо подтаскивала к машине свои узлы тетка Лида, – А сумка-то где? – озиралась.
Все засуетились, потому как на дороге показался шофер Гришка в большой своей серой фуражке. Шел он с совхозным агрономом Кибитовым.
Кибитов, увидев толпу, нахмурился. Вообще-то, сам виноват: растрепал по селу, что едет на Питерский поезд еще неделю назад, а в селе у них почти все из Питера и окрестностей. Сюда, в целинное село, их в Ленинграде набирали.
Вон и молодая мамаша с грудничком, придется самому в кузове теперь ехать, а значит глотать красную степную пыль.
Спокойнее всех относилась к предстоящей поездке десятилетняя девочка Глаша Федотова. В коротеньком клетчатом пальтишке, в затасканном вытянутом и оттого тонком пуховом платке, замотанном вокруг груди, смотрела она на всю эту суету немного отстраненно. Бабушку Симу она уже дома уверила, что всё будет хорошо, и никак не понимала, зачем же она опять так волнуется.
– Глашка-то ведь только умничает много, а так-то дитя еще совсем. Ты уж присмотри, – просила бабушка тетку Лиду.
– Не сумневайся, – тетка Лида уже забралась в кузов, пересчитывала глазами свою поклажу, – Не бойся, довезу в целости и сохранности. Хорошо все будет, баб Сим. До парадной доведу, с рук в руки ...– встрепенулась, – Не трогай мой чемодан, упадет так! – прикрикнула на мужичка, поднявшего ее чемодан, чтоб освободить место.
– А я задом его зажму, не пужайся, – легкомысленно отшучивался мужик. Но Лидия переживала, ворчала.
Когда началась погрузка и затасканный чемодан Глаши уже был в кузове, она шагнула к тете Наташе. Та одной рукой держала грудного ребенка, а другой подавала вещи в кузов.
– Давайте я его подержу, – протянула руки и взяла увесистого младенца.
Ей жалко было Наталью. Когда-то она помогала им в школе, принимала их в октябрята. Сама она была очень активной комсомолкой, лидером. Но родила ребенка, села дома, и стала не интересна собственному мужу. Это слышала Глаша дома. Говорили, что муж от Натальи гуляет, потому что перестал уважать. Женился на активистке-комсомолке, а теперь она простая баба, как все. Вот и ехала она – отдать ребенка родителям, чтоб вернуться к работе, и опять стать интересной мужу.
– Не затягивай там! Не сиди у матери долго. Знаешь ведь свово Кольку, – провожала ее толстая учетчица Дядькова.
– Знаю, Вы напишите мне, коли че, – Наталья вздыхала и обещала не задерживаться.
Но учетчица ушла, и теперь Наталья грузилась одна. Вот Глаша и взялась помочь.
Сердитый Кибитов предложил Наталье с ребенком ехать в кабине, сам забрался в кузов, народ расступился – начальство. Стоит ему приказать, и машина вообще никуда не поедет.
Наталья возле кабины разговаривала с шофером Гришкой, подошла туда и Глаша с дитем. Это была темная сторона улицы, фонарь – с другой стороны. Наконец, Наталья забралась в кабину, взяла дитя.
Зарокотал ровно мотор, зажглись яркие фары и машина тронулась.
И вдруг крик тетки Лиды, забарабанили кулаки по кабине.
– Глашка-то! Глашка-то где?
– Батюшки мое! – причитала баба Сима.
Глаша так и осталась на дороге, хлопала глазами, когда машина тронулась.
Машина остановилась, бабушка легонько стукнула Глашу под зад, ее подсадили в кузов, как пушинку подтянул ее туда агроном Кибитов.
– Ты так до Питера-то не доедешь. Совсем бесстрашная! – буркнул ей.
Тетка Лида впихнула ее на скамью рядом с собой. Ругала на чем свет стоит.
Глаша молчала. Она ехала зажатая с двух сторон. Быстро уплывало село, окна домов, а где-то там под фонарем – бабушка Сима.
Но вот уж погас последний огонек – обрывалась последняя ниточка, соединяющая Глашу с Ершовыми, с Ксенией Васильевной – учительницей, подружками. С мамой и папой. Вернее, с их могилками.
Началась бесконечная вечерняя жутковатая степь. Уже вовсю светила перламутровым сиянием луна, на хилых бахчах светлели арбузы, темнели неубранные стебли кукурузы, комья тяжелой глины на пашне казались тяжелыми и мертвыми.
В эти края приехала она с родителями несколько лет назад. Жили в дощатых домушках с ящиками вместо ступенек.
Поселили их не одних – три семьи. Каждой – по комнате, а кухня и печь – общие. Сдружились быстро. Баба Сима приехала к дочери и зятю Ершовым нянчиться с тремя внучатами мал мала меньше. Приглядывала и за Глашей.
А потом случилась беда – отец Глаши получил тяжелые обморожения – встали машины у них на морозе. Тогда не один он обморозился, а вот умер – только он. Глафира горько плакала. Папка был вечно веселый, грязный. Самый лучший папка в совхозе!
Характер у Глаши был папин – отходчивый, жизнелюбивый. И память папина – запоминала она всё с лету и навсегда.
А вот мама после этого замкнулась, горевала сильно. Через месяц увезли ее в больницу. Произошло это ночью на глазах у Глаши – простыни в крови, бледная мама. Повезли ее на грузовике, в кабине. Баба Сима подложила туда одеяло.
А расстояния у них дальние...
А потом шофер вернулся удрученный – довез живую, но уж не спасли.
– Прости, мать, выкинул я одеяло-то...
Шепнула баба Сима Глаше, что ждала мама ребёночка, да вот от тоски по отцу, и ребенка потеряла, и сама ушла.
Ершовы и хоронили маму. Они совсем не против были, чтоб осталась Глаша с ними, привыкли к девочке. Но обстоятельства. Школа тут была только начальная, а училась Глаша хорошо.
И сама Глаша плакала – хотела учиться дальше, как подружка ее Оля.
И Ксения Васильевна, ее учительница, настоятельно требовала, чтоб отправили Глафиру учиться к родному брату матери, который жил в пригороде Ленинграда.
С ним списались. Он поджидал племянницу. Так и написал: "ну, раз надо, так пускай приезжает".
Все б дремали, если б не эта тряска. Глаша вертела головой по сторонам.
Сначала говорили много. Кибитова стеснялись лишь поначалу. Возбуждены все были дорогой.
Пожилой мужичок уезжал отсюда навсегда, стал пенсионером. Женщина помоложе ехала домой к родителям в отпуск в Ленинград, старушка – до райцентра только, к сестре и на базар с салом. Тетка Лида – к сыну, навестить внуков. А Кибитов – в Ленинград получать технику для совхоза.
– Ага! Получать. Ее еще выбить надо, – вздыхал он, – А ты учиться, да? – спросил Глашу.
– Ага, – кивнула Глаша.
– Тяжело учиться-то? – спросила молодая женщина.
– А то. Но мне не шибко. Я способная. Учительница уж не знает чему меня и учить. Оттого и направила в Ленинград. Там учителя больше знают. Я учебник четвертого класса прочитала, да все и запомнила. Она не помнит, а я уж знаю.
– Ух, какая ты. Может инженером выучишься?
– Выучусь, – вздохнула Глаша, – Мне б только у дядьки устроиться, да вот сапоги новые купить. Жмут сапоги мне ноги очень.
– Ку-упят. В Питере-то всего полно. А на базаре - ох, не протолкнешси, – начала рассказ о питерском базаре старушка, – Сало-то и то не берут. Копченое им подавай. А мое-то с мясными прожилками, лучше ведь всех ...
Но позже разговоры поутихли, устали они болтать сквозь шум мотора. В машине не больно подремлешь, но все опустили головы, как будто дремали. Наступала кромешная ночь. Тянулась пыльная дорога, вокруг – унылая дикая степь, потрескавшаяся земля, покрытая лишаями, рассыпчатые горки, нарытые сусликами, островки полыни.
На пассажирах и на чемоданах – рыжая пыль. Женщины закутались платками. И только Глаша вертела головой. Она пыталась угадать стороны света. Где тут юг, где север. Где сейчас Ленинград?
Она знала – там повышенная влажность, там часто идут дожди. И там не бывает такой вот красной пыли.
И где же тут северо-запад? Ведь там Ленинград.
И вдруг вскочила, пролезла по узлам и чемоданам и забарабанила по крыше кабины.
– Стойте! Стойте!
Машина встала, заглох мотор. Стало тихо, только слышно было, как малыш Натальи заплакал в кабине.
Все подняли головы, озирались.
– Там человек! Там человек лежит! – показывала Глаша назад.
Тетка Лида бурчала на нее – никакого покоя всем от девчонки.
Агроном Кибитов, шофер Гришка и еще один пассажир направились по дороге назад пешком. Хотела побежать с ними и Глаша, показать, но тетя Лида удержала ее:
– Да угомонись ты, и без тебя сладят.
– Пло-охи дела, бабоньки, – протянула старушка в цветастой шали поверх берета.
– Чего это? – выпрямилась и напряглась тетка Лида.
– Так ить вот так у нас в Арыхе Липатовых в писят третьем годе убили. Тоже на дороге лежал мужик. Оостановилися, а там бандиты. Всех убили ножами, украли все.
– Ой ты, батюшки! – ахнула тетка Лида, всматриваясь в темноту, – И кто ж тебя ..., – толкнула Глашу в плечо.
– Так может ему помощь нужна!
Глаша много думала о добре и зле. Часто думала о маме. Всё казалось ей, что маме нужна была ее помощь тогда. Будто она виновата, что так несерьезно отнеслась к маминой болезни. Получается, мама умирала, а она в школе отвечала уроки.
Время тянулось долго, плакал и никак не успокаивался ребенок. Все вглядывались в темноту ночи, прислушивались.
Наконец, послышались шаги, голоса, ворчание. Мужики притянули к машине парня. Черный, или скорее уж рыжий от дорожной пыли, пиджак на вытянутой дырявой майке.
– Так он же пьяный вдрызг! – пропела старушка в шали разочарованно.
– И чего? На дороге его бросить? – агроном запрыгнул в кузов, затягивал парня. К нему подскочила Глаша, но он цыкнул на нее.
Парень растянулся в кузове во весь рост, промычал что-то нечленораздельное.
– Да ладно, пущай едет, – махнула тетка Лида, – Селений-то давно уж нету, куда ему? Пьянь проклятая!
А Глаша чуть позже потихоньку подсунула парню под голову мешок, болтающийся тут. А потом поправила ему колено, чтоб не колыхалось на кочках.
Поехали дальше молчком. Нелегко вот так ехать, охали, вздыхали, но куда деваться.
Между тем на востоке небо светлело. Горизонт прочерчивался сильнее, и, наконец, в степь заглянул краешек скромного солнца.
Глаша разглядела парня – был он совсем молод. Скрючился – замерз. Ей было жалко его, но чемодан ее был далеко – не достать. А так хотелось достать вязанный бабой Симой свитер, накрыть парня.
Тетка Лида дремала, и тогда Глаша развязала свой пуховый платок, подтянула углы нижнего шерстяного красного платка, подняла воротник.
Пуховым платком она накрыла пьяного. И показалось ей, что он улыбнулся во сне.
***