В трамвае они ехали долго. Внузу тускло лоснились черные шпалы, густо политые мазутом, трамвай мотало на ходу. На остановках выходили – окраина. Рядом ехали артельные подвыпившие мужики, и поэтому старшая сестра иногда затыкала уши братику.
Пошли складские помещения, длинные заводские стены, частные бревенчатые дома. Они подошли к дверям на конечной остановке.
– Ох, какой солнечный братец у тебя. А ты чернявая. Не родные что ли? – спросила женщина в платье с круглым вырезом на груди, с рукавами на резинках – фонариком.
– Родные, – кивнула девочка.
– Че-то не похожи ничутка, – пожала плечами женщина немного раздраженно.
– А я – в бабушку, – ответила девочка и улыбнулась, обезоружив собеседницу.
– Ишь ты, смелая какая.
– А смелость города берет, – голос девочки был звонкий, трамвай встал, звякнул, двери открылись. Она ссадила брата и повела его к тротуару.
Здесь было слышно как гудят провода. Мощеная дорога сменилась на грунтовую, над частными домами от жары воздух завивался струйками.
Это лето в Ярославле было жарким. И попасть после грохота города сюда, на городскую окраину, домой, было приятно – здесь дышалось легче.
Подходы к домам на их улице были вымощены строительными отходами, щебнем, битым кирпичом. А улица осталась земляной, с разбитыми машинами колеями. Здесь пахло уже сельской жизнью, дровами, углем, коровами и сеном.
Однако, частные дома тут межевались с длинными бараками. В одном из таких бараков они и жили.
– Шурик, а ну, прыгай через стекло.
Пятилетний Шурик, легко перескочил битое стекло, затоптанное в землю. И опять смирно шел рядом с сестрой. Она возила его в больницу по просьбе мамы, брали справку в детский сад.
– Поль, а чего эта тетенька сказала? – Шурик был не по годам вдумчивый.
– А, не обращай внимания. Мы ж договорились: ты гордишься, что на папу похожий.
В последнее время начались у Шурика на улице и в садике проблемы – его дразнили дети за яркую рыжину. Удивительно рыжим, в красноту, уродился Шурик. А вот у Андрюшки, младшего их двухлетнего брата, светлые блондинистые волосики.
И получилось, что разные они все очень. Полинка – черноволосая, кудрявая, с тяжелой косой и завитками на висках. Вася – жгуче рыжий с торчащей шевелюрой, а Андрейка с мягкими светлыми жиденькими прямыми волосиками.
И опять, уж в который раз, Полинка шла и думала об этом несовпадении. Она б не думала, если б об этом без конца не говорили взрослые, то и дело подчеркивая, что не похожа она на отца и мать.
– Мам, а я вам родная? – как-то, еще когда жили в Любиме, спросила маму.
– Ты? Ну, конечно. Чего это ты вдруг?
– Ну-у, да так. Вон тетя Соня сказала, что не похожа я на вас.
– А ты – в бабку. В мою мать. Она у нас чернявая такая была. Так и отвечай, коли че.
Так Полина и отвечала.
Но были и еще нестыковки, от которых роились в душе сомнения. Например, как-то проговорилась мама, что папа на год с войны задержался. Про девять месяцев беременности Полина, конечно, знала.
– Мам, а как же я?
– Что ты?
– Ну, я ж весной сорок шестого уже родилась, значит...
– Ааа, – глаза мамы заметно растерянно забегали, она искала ответ на ходу, – Так приезжал он. Да, приезжал на побывку-то. Вот и... Ой, рано тебе такие вопросы задавать, Полька! – отмахнулась мама.
О том, что папа маму почти украл, Полина знала. Мама рассказывала, папа поддакивал и улыбался. Да и бабушка Леля вспоминала эту историю не раз. Вот только со стыковкой лет у Поли опять начинались вопросы.
И сделала поначалу она вывод, что родители ее тщательно скрывают, что отец ей – не родной. Наверное, взял он маму с дитем.
Вот только принять это Поля никак не могла. Папка ее был самым, что ни на есть, любимым.
Маму она тоже любила. Любила и немножко жалела. Почему? И сама не могла понять. Мама работала в школе, учила начальные классы. Она заочно закончила училище в Данилове. Ее хвалили, как педагога, она вся была там – в своем классе, растворялась в учениках, переживала по всякому случаю, тщательно готовилась к урокам.
Но при этом оставалась очень боязливой, натянутой, расстраивающейся по пустякам до сердечной боли, излишне хлопотливой и экономной. Казалось, что она всегда боится и ждет беды.
Папа умел ее успокоить, оберегал, порой, от вестей плохих. А теперь уж вместе они ее оберегали. Сговаривались и молчали порой о неприятностях.
Как-то пришла в подвал вода, так сушили картошку втихаря от мамы, чтоб не расстраивать. Эта бережливость по отношению к маме от папы передалась и ей. Это сближало их с папой.
– Шурк, не говори маме, что без нее справку не хотели давать. Ладно? Дали же. Значит нормально все.
– Ладно, не скажу.
А папа Вася был другим. Он тоже был скромным, но он был уверенным в себе, внушающим оптимизм, вносящий в дом улыбку, задор и надежду. Он умел примирить соседей по коммуналке, никогда не говорил вздорных вещей, которые так часто говорили в их бараке, полном крикливых женщин.
Работал он мастером на лесозаводе. Закончил какие-то курсы мастеров социалистического труда и его сюда, на лесозавод Ярославля, позвали. Здесь, от завода, на окраине города, и дали эту комнату в бараке в шестнадцать квадратов. Жили они в этой комнате теперь впятером. Здесь шло массовое строительство таких бараков, и папа принимал в нем какое-то участие.
Папа утром уходил на работу, вечером – приходил с работы, и опять принимался за какие-то дела в сарае: он строгал, прилаживал, укреплял, носил в дом воду. Вся мебель в комнате была сделана его руками. Красивый резной шкаф, комод с тяжелыми ящиками, стол и табуретки. Только кровати были железные, две штуки: родительская и Полина. А у мальчиков – деревянный широкий ящик с матрацем.
Он не был здоров, всегда покашливал, много курил. И Поля любила и жалела его.
Была меж ними некая особая связь. Как будто понимали друг друга без слов, а говорили на равных. Она очень хотела походить именно на папку. Искреннего, скромного, любящего свою семью, открытого и мудрого.
И на анкетный вопрос о социальном происхождении отца она всегда с гордостью, спокойствием и чувством превосходства над другими писала об отце – рабочий.
Она и думать не хотела о том, что папа ей может быть не родным.
***
По всей комнате были раскиданы куски материи. Вера шила Полине школьную форму.
– Не одевайся, Поль. Примерим сейчас. Голодные? – спрашивала, не отрываясь от машинки.
– Не-а. Я пирожки купила в ларьке. Съели.
– Вот и хорошо. Погоди..., – Вера строчила, – Сейчас примерим и накормлю вас.
Полинка сидела на койке в трусах и майке, ждала, смотрела на мальчишек и кошку Чушку. Тут был и соседский трехлетний Мишка.
Она надела школьное платье, еще не дошитое, но почти готовое. Посмотрела на себя в зеркало. Ткань тяжеловата, швы в талии запошивочные грубые терли даже через майку. Мама совсем недавно закончила какие-то курсы швей и теперь решила обшивать всю семью. Сейчас, в последние дни летнего учительского отпуска, не проходило и дня, чтоб она не строчила. Но то ли опыта было мало, то ли машинка швейная старая, выходило у нее не очень.
– Ну, как?
– Хорошо, вроде, – смотрелась в зеркало Поля. Расстраивать маму не хотелось, но в платье этом она была похожа на довоенную угловатую тетку.
– А защипы тебе как? Здорово, да? Я отпарила, все ровно теперь.
– Ага. Мам, а у Светки бабушка утюг электрический купила. Может и мы купим?
– Электрический? И где?
– Не знаю, но могу спросить.
– Не надо. Чем нам этот плох? Отлично гладит. Я вон только вычистила его.
Мама побаивалась всего нового, не доверяла. Поля знала: обо всем новом надо говорить с папой. Он как-то умел маму убеждать.
Полинку рассматривал Шурик.
– Она, как бабка в этом платье, – выдал вердикт.
– Ну так, школьное же платье. Строгое и должно быть. Иди уже, – махнула рукой Вера, – Сам, как дедка. Брюзжишь, брюзжишь. Поешь, и марш – все во двор.
На кухонном окне порвалась марля, роились мухи.
– Вот некому марлю сменить. Все меня ждут! – ворчала Вера.
Барак их – быт спартанский. Печка дровяная, еще и в комнате – голландка, удобства, холодная выгребная яма, – на улице, вода – на колонке. На кухне – две плиты, вечно занятые чайниками и кастрюлями.
Стирали – во дворе, а в морозы – в общем нижнем коридоре. Но белье кипятили в огромных баках на кухне. Оно парило, щедро раздавая запах серого мыла по всем комнатам. Полоскать ходили на колонку или на реку Которосль. Сушили вещи на общих веревках во дворе.
По субботам ходили в баню, выстаивая длинные очереди.
Вот и сейчас на плите кипело соседское белье. Они быстро поели, мальчишки умчались во двор, а Полина занялась ремонтом марли на окне.
– По-олька! – услышала под окном, – Выйдешь?
– Поднимайся, я скоро.
Светка дождалась, когда Поля закончит с марлей.
– Мам, я погуляю? – доложилась Полина.
Они спускались на Которосль, гулять они любили там. Берег реки — отличное место для серьёзных девичьих разговоров. Что бы ни было сказано, вода всё унесёт.
Они устраивались на бревне под ивами, мочили ноги, болтали.
О чем говорят девчонки на пятнадцатом году жизни? Ясно – о любви.
– Вовка-то приходил? – интересовалась Светлана.
– Приходил вчера, но я на минуту к нему спустилась. Мне "Динку" Осеевой на вечер Надька дала почитать. Некогда было.
– Ну и че?
– Да ниче. Я предателей не прощаю, – ответила Поля.
– Ну, да, тебе можно парнями разбрасываться. Вон ты какая.
– Какая? Красивая очень да?
– Сама знаешь, – вздохнула Светка.
– И ты красивая. Понимаешь, человек он внутренне красив должен быть, а не ... Ну и чего, что Вовка симпатичный? А копни поглубже, так там пусто и даже мерзко. Брр..., – она вскочила на ноги, стащила сандалии, зашла по колено в воду.
Светлана любовалась подругой. Да, Полина очень красивая. Высокая, с талией – в обхват кистями рук, с покатыми плечами, тяжелыми темными косами. Сейчас она была, как выточена из мрамора: загорелая, сильная, прямоносая. Один поворот головы – и все парни были у ее ног. Одни глаза, темные и глубокие, чего стоят.
Светлана тоже вошла в воду.
– Я вот думаю, за что женщины пьяниц любят? – рассуждала она.
– Просто любят, да и все. Они ж их полюбили не пьяницами. А разлюбить трудно.
– У нас дома опять дурдом. Бабка орет, на мамку кричит. У нее три рубля пропало, а мамка виновата.
– Батя?
– А кто? – раздосадованно ответила Светка, отец ее пил, – Хотя я иногда думаю, что Генка тоже приворовывает. Недавно у него кожаный ремень появился. Откуда? Дорогой ведь.
– Знаешь, а у нас в бараке вообще двери не закрываются. Вот кто хошь заходи, бери чего хошь. Но ничего не пропадает. Ну, на кухне разве кто по ошибке чужое возьмет, тогда скандал, конечно.
– Это потому что пьющих нет.
– Есть. Дядька Ваня пьет. Но он не ворует.
– Ох, хорошо тебе, Поль, – отец непьющий, мама – учительница.
Полина вздохнула, посмотрела вдаль.
– Мне сегодня в трамвае опять тетка сказала, что я не похожая с Шуриком.
– Да? И чего?
– Да ничего, ответила, что – в бабку.
– Ну, и правильно. Бывает же. Моя бабка тоже говорит, что ты твоим, как будто чужая. Вон ты какая смуглая, высокая. А они – маленькие. Я тоже говорю, что ты – в бабку.
– А сама? – посмотрела на подругу Поля.
– Чего сама?
– Сама веришь, что я в какую-то там бабку? Только честно.
– Ве-ерю, – с удивлением кивнула Светлана, такого вопроса не ждала, – А ты? Чего ты?
– Не знаю. Бабушка че-то... В общем, мы только приехали когда, начала с соседкой она говорить, а та ее и спрашивает, как, мол, Вера-то, приняла? И на меня смотрит. А бабуля хвать ее за руку, и – в сторону. Значит, чтоб я не слышала. Вижу – ругает ту. Понимаешь, я вообще запуталась. Думала, может я не папкина. Ну, женился на маме с ребенком. Может, погиб мой батя настоящий на фронте. А теперь ... Может папку спросить? Как думаешь?
– А может лучше маму?
– Нет. Разволнуется. Я уж спрашивала. Давно, правда. Она сказала вот, что в бабку, а сама потом три дня сама не своя ходила. Все вздыхала.
– Так а зачем, Поль? Зачем спрашивать? Зачем тебе? Нормальные они у тебя. Или ты побогаче родителей хочешь?
– Дурочка! Никого я не хочу. Просто ... Не знаю даже. Просто, если я не ихняя, так зачем скрывать?
– Тебя берегут. Боятся потерять. Вон ты какая. И учишься, и в комсомоле, и веселая, и по дому, и с мальчишками нянчишься.
– Думаешь? – вздохнула Полина, – Но я ведь их ни за что не брошу! В любом случае, понимаешь?
– Понимаю. Я бы тоже не бросила.
– И вообще, я может и хорошая, потому что сомневаюсь.
– Сомневаешься? В чем?
Полина посмотрела на подругу, смахнула накатившую грусть.
– Да ни в чем. Берегут, говоришь? – она улыбнулась, – Ладно. Тогда и я их поберегу, не буду спрашивать, – она наклонилась и обрызгала водой подругу.
– Ай! Ах ты... , – затаила дыхание от холодных брызг Света.
Она набрала воды в руки, но Полька, смеясь, уже была далеко.
***
🌾🌾🌾