Белая ночь заглядывала на двор. Василий, после того как гости подразошлись, уже и воды натаскал, расплескивая от хмели часть ее по дороге. Бабоньки помогли матери убраться.
Верушка так и не пришла. Он все думал: идти – не идти к ней? Погонит его пьяного? Или...
Но выпитое делало Васю смелее. Решил он, что Вера его ждёт. Надо действовать. Он вернулся в избу, натянул шинель, схватил пилотку.
– Прогуляюсь я, – кивнул матери.
– Куда на ночь ...
Но он уж метнулся через двор, потом в закоулок с заброшенным сараем, срезая путь, с разбегу, по детской привычке, решил перемахнуть там старую изгородь и вдруг упал – длинная шинель и выпитое помешали.
Он ударился головой о мягкую землю и замер. Лежал навзничь, смотрел на звёздное небо, приходил в себя.
Вот совсем недавно был он воином. Уж каким, плохим ли хорошим, один Бог ведает. Храбрецом он никогда не был, смотрел на своих сверстников снизу вверх, завидовал их смелости и силе. Вот и с Саней потому сошёлся: смелым и весёлым парнем из разведроты. Завидовал, наверное.
"Где ж ты, Саня?" – спрашивал сейчас себя Василий, и показалось ему, что одна звезда ярче засверкала.
Вася сел на мокрой траве, встряхнул головой, подобрал пилотку. Пока сюда ехал, все было ясно. А вот приехал – и неясно ничего.
Его, вернувшегося с фронта, мать гулять не пускает в ночь. Он улыбнулся. Поднялся с земли, стряхнул шинель.
– Ладно, Саня, – сказал вслух, так, как привык разговаривать с другом, – Вишь как тут. А ты говоришь, что сильней меня людей не встречал. Где уж. К девке идти страшусь, не то что ... Ладно, Сань, ладно...
Он стряхнул шинель и пошел в верхний конец села к дому Веры не таясь, открыто. Пошел к мостику у ручья – бревна с настилом да две доски.
Не было смысла таиться, потому что открыт он и смел.
Отбоялся уж свое.
**
Евдокия, бабушка Веры, открыла дверь, презрительно посмотрела на него и хмыкнула:
– Ишь ты, явился. Ступай, куда шел.
– Здрасьте, баб Дусь. Веру позовите.
– А нече звать. Нету ее для тЕбя. Нету.
– Да дома она, – он придерживал дверь, не давал закрыть.
Тогда Евдокия вышла на крыльцо, прижалась к двери спиной, как бы закрывая собой внучку.
Ох и накипело у нее! Глаза ее недобро блеснули в полумраке.
– Ты чего наделал-то, Васька? Чего! Зачем письма писал, коль уж хвостом там своим крутил, а? Ты ж ей все перепоганил, бесстыжий! Так и знала я, говорила ей, что все по матери твоей такие были бесстыжие, остерегала. Она ж от горя чуть не задохнулася. За что нам такая напасть? За что Бога разгневали? Скажи, а?
– Мне б Веру...
– Вота тебе, а не Вера, – протянула Евдокия кукиш, – Езжай к своей от кого дитя, – она вошла в дверь.
– Так умерла она.
– И что? – высунулась из двери, – Теперь Верушку подавай тебе? В няньки, да? Ты хоть и герой, может, Вася, но совсем дурак. Не пудри мозги девке! Отступись от нас.
Вася потом выстоял на крыльце с полчаса, но Вера так и не вышла. Он грыз травину, сплевывая горечь, совсем протрезвел.
Высокими столбами вздымались дымы над избами. Люди топили в ночь. Дымы уходили в небо, и опять Василий увидел ту звезду.
На бабку Дуси злости не было совсем. Понятно же. Только вернувшись, вспомнил он эти традиционные ценности, какие подзабыл за годы войны, годы смерти, годы увиденных людских страданий.
Ребенок – символ жизни, символ будущего. Разве может он быть символом позора? Но Вася все понимал. Очень хотелось поговорить с Верой, но он как-то растрепался уже мыслями, устал.
Он выбросил травину и направился домой. Уже прошел мостик над ручьем, повернул к себе, как вдруг оглянулся на треск сучьев сзади себя.
По мосту за ним бежала она – Верушка – Верхушка. Так дразнили ее в школе за маленький рост.
Вася рванул назад, но оба в метре друг от друга встали, как вкопанные. Она смотрела на него – как будто прощаясь, складка меж бровей.
– Вер, – шагнул порывисто, протянул руку, но она отскочила, встала к нему боком, отвернулась к ручью.
– Вер, Вер... Я ... Я вот приехал, Вер.
Она стояла вся как натянутая струна, тугая и крепкая. Молчала.
– Ты не верь, чего говорят. Я одну тебя люблю, Вер.
– Любишь? – резко повернулась, – Любишь, значит. А дочка эта – твоя?
– Дочка? – он опустил голову, – Моя.
– Вот видишь! – по белым пылающим щекам Веры текли слезы.
– Что "видишь", что? – он подошёл, взял ее сзади за плечи осторожно, боясь, что вырвется, убежит, но она не вырвалась, не тронулась с места, – Вер, просто так вышло. Так вышло, слышишь? – он почувствовал запах ее волос, они пахли сдобой и цветущей черемухой одновременно, – Верхушка, я ведь жить без тебя не могу.
– А без нее?
– Без кого? – этот аромат кружил голову, он терял нить разговора.
– Без нее и без ее дочки сможешь?
– Ну... Без нее ... Без нее, конечно. Зачем? Я тебя люблю. А дочка... дочка пусть будет, Вер.
Вера встрепенулась, вырвалась, шагнула в сторону, сбивая всю благодать, какая обволокла его рядом с ней.
– Не может так быть, Васенька. Понимаешь? Ты уж выбери, кого ты любишь? Меня или ...
Вера побежала к мосточку, Вася шагнул за ней, ещё не сознавая, что делает, но на мосту остановился.
Чего он нес сейчас? Посмотрел на урчащую воду в ручье, закрыл глаза. Как же любит он Верушку! Как любит!
Что она сказала? Выбери?
Он улыбнулся даже. Не-е... Польку он в детдом не сдаст. Его это дочка.
А Вера ... Вера должна понять ...
***
***
Отца Веры убили еще в первые смутные колхозные годы, а мать похоронила перед самой войной. Одна баба Дуся, да немного разбросанной по деревням родни – все, что осталось.
Баба Дуся была старушкой темной, безграмотной, с предрассудками и страхами. Вера понимала это, порой и оговаривала, махала на бабку рукой. Но жизнь со старушкой наложила свой отпечаток.
Жили они плохонько, хозяйство маленькое. У бабы Дуси отекали ноги, ходила она тяжело, и Вера хозяйство тянула одна. Взяли недавно колхозную корову с фермы, но корова оказалась проблемной, одна маета с ней.
В 43-м, когда прошел слух о том, что школу их на три села прикрывают из-за нехватки учителей, она сама пошла в правление. До войны мечтала она о педучилище пойти, вот и предложила – давайте, мол, я детей учить начну. Оказалось, вопрос этот надо решать не здесь, а ехать в район.
Дома рассказала бабке, а та ее никуда не пустила.
– С ума сошла! Не лезь, куда голова не лезет. Чего ты на рожон-то прешь? Вот дубинушка! Тихо надо нынче сидеть, да на себя посмотри, разе ты со школой да с детьми нынешними сладишь! Под коровьим хвостом наше место, там и останемси...
Вот и сейчас бабушка стыдила и распекала Ваську, взывала к совести внучку. Все вспоминала и вспоминала то первое наведывание Васьки и ее бег за ним.
– Побежала, как савраска. А зачем? И не думает. Вон он уж к Татьяне пристроился. Быстро нашел.
– Да он к ней ребенка таскает, пока работает. Чего ты?
– Ну и вот. У ней дитя да у него. Смотришь, и сойдутси.
Надо было иметь каменное терпение, чтоб не разругаться с бабушкой. Вера привыкла – отмалчивалась. Впрочем, бабушка вскоре и сама понимала, что где-то перегнула, жалела внучку – ворчала меньше.
– Баб, а говорят, что девочка Васина на него не походит, – рассуждала, подперев кулаком щеку Вера.
– Походит - не походит. Мало ль кто не в отцов. Может, в мать пошла. Записал, значит евонная.
– Бабуль, а нас в правление зовут. Собирают.
– Зачем это?
– Да-а, – махнула рукой как будто безразлично, – Опять на учёбу агитировать будут.
– Это куда это?
– В район, наверное.
– Не вздумай. А кто тут-то останется? Хозяйство-то на кого? Сама ведь знаешь, больная я.
– А я и не думаю. Мне уж все равно.
– Ну чего ты? Чего раскисла-то? Вон Вениамин на тебя глаза проглядел, вижу ведь. Замуж выходи — в оба гляди.
Вера только вздохнула. Сорокалетний долговязый Вениамин – их сосед, уж давно на нее поглядывал. Работал он на станции кочегаром, и войну тоже провел в поездах. Где-то когда-то женился, имел детей, но еще до войны вернулся к матери – с женой разошелся. Вера его уважала, как соседского дядьку. Уж какие тут чувства.
А бабуля сговорилась с матерью Вени, вот и сватали, намекали уж давно.
– А вот возьму и выйду за дядю Веню! – выдохнула, впервые не заартачилась.
– Вот и ладненько. Только какой он тебе дядя-то? Какой? Молодой еще. А у парней-то ума еще нет. Не нажили, пожили б с его-то... И детки пойдут, может еще и я понянчуся. Дай бы Бог...
Но в правление их повезли – троих молодых девчат с фермы. Ноги в белых носках, лучшие платья. Галька всю дорогу трещала о том, что хочет выучиться на лаборантку. Рита колебалась. Она была из эвакуированных, мечтала вернуться домой, под Псков.
– А ты, Верка, как?
– Не знаю. Бабка ж у меня. А на хозяйстве кто, если уеду я?
– Не тронь ее, – оглянулся дядька Терентий, возчик, – У нее драма личная. По Ваське тоскует.
– Ничего я не тоскую, – буркнула Вера.
– Тоскуешь, тоскуешь. Че не видно че ли?
– Да ничего я не тоску. Я, может, замуж скоро пойду, – сорвалось с языка.
То ль от обиды на Ваську, то ль от того, что очень хотелось учиться, больше всех ведь хотелось, а возможности нет, вдруг выскочили эти слова.
Девчата повернули голову, оглянулся и безногий Терентий.
– А за кого? – спросила Галя.
– За Вениамина Авдошина, – выпалила Вера.
Девушки переглянулись, глаза ошарашенные.
– Ты че, Вер. А Вася? Он же ... Он же ... Ну и что, что с дочкой, и у Вени дети, да и старый он. Ты чего?
– Ооо... Вот те и девичьи слезы, – протянул возчик, – Что роса в летний день.
***
А Васе снился сон. Будто стоит он с автоматом на вышке гарнизона в польском городе Легница.
С одной стороны – обнесенные забором с вышками высокие дома, где раньше жили богатые легничане, представители свободных профессий и фабриканты, а теперь квартировалось их командование, и их казарма, тут, говорят, была духовная семинария.
А с другой – аккуратные польско-немецкие улочки.
И вот видит он, что по этим улочкам за руку идут Сашка и его Зося. Меж коричневыми крышами, по булыжной мостовой.
Идут, такие счастливые, в белом. А ему сверху видно, что по другой улице едет за ними штабной газик. Крадется, как будто наблюдает.
И во сне Васька пытается крикнуть. Но не может, потому что на лицо его кладут марлевую маску, и туда медсестра Катя льет эфир. Тогда он хочет прицелится, чтобы выстрелить в воздух, спасти друга, но вдруг понимает, что руки у него привязаны и лежит он на операционном столе.
А Катя говорит: "Вы считайте: раз, два, три...", а он: "Не буду, режьте так!"
И тут слышит холодный металл на теле ...
Василий проснулся в холодном поту, резко сел на кровати. Вспомнил госпиталь, операцию.
Качнул головой. Наснится же!
За окном цветет вишня, и нет войны.
Он встал, подошел к сундуку, на котором в мягких одеялах спала Полинка, погладил ее темную головку и улыбнулся.
Нет, все это не сон. Все это было, и вот оно – живое тому подтверждение.
А мать ... Мать все еще обижена, не хочет принять Полю, но придет время и она все поймет.
Время не подстраивается под наши доводы, у него есть свои.
Оно – лучший судья, выносящий свои истинные приговоры.
***
🙏🙏🙏
Благодарю за вашу поддержку, за лайки и интерес к моим историям 🥀
Подписывайтесь, чтоб не потерять окончание повести, друзья