– Ты ешь, ешь. Это ж надо ... Собралась-таки. Ешь, Мань, ешь.
Баба Маня и ела. Утирала слезу и ела. Хоть и неловко уж было перед Симой – какой раз у нее столуется, пользуется добротой.
Стыдно. Недавно и рукой махала на нее Сима – некогда, дескать. А баба Маня понимала – надоела она. Кому ж надобно – чужого человека угощать, тратиться.
Долго не захаживала к ней баба Маня, а тут – сама Сима на плов ее позвала. Увидела на улице и позвала. Баба Маня ела, только почему-то от вкусности блюда слеза текла по ее щеке.
Любила она готовить, всю жизнь – у печки. А теперь...
Беду свою от всех она скрывала – уж и так сын стыдился ее. А вот Симе открылась.
– Ты только Веньке моему не говори. Запрёт ведь, – попросила.
Сима качала головой, ругала Валентину – Манину сноху, и Веньку, старшего сына. А потом достала десятку и протянула Мане.
– На тебе на дорогу. Больше б дала, да нету.
Баба Маня брать не хотела, отказывалась, но Сима сунула ей деньги в карман цветастого фартука.
***
Баба Маня, Марья Федотовна Куракова, прожила много лет со снохой и младшим сыном. Дом ее старенький в деревне давно они продали за копейки, переехали в дом Галинки, сделали пристройку.
Жили поначалу очень дружно.
Худенькая, небольшого роста, в делах она была спорой, на кухне сноровистой и умелой, снохе Галинке помогала с внучком, пока тот был маленький. Силы Марьи сохранились не по возрасту, а возрасту было ей сейчас – семьдесят пять годков.
Да только осудили Вовку. Осудили за дело – за драку. Мать его не оправдывала – виноват. И Галинка от пьянок его устала, и матери совестно. В последние годы Вовка пил. Ссориться они со снохой стали часто.
И сколько драк видывала на своем веку Марья, думала, пожурят, да простят сына, а ему взяли и присудили четыре года тюрьмы. Кабы не суд этот, так они б с тем, с кем драка была до сотрясения, помирились бы. Но вмешалась милиция, дело не возвернешь.
С Галинкой через время обе плакали, обнимаясь.
– Ты уж прости, маманя, но не могу я больше. Не гоню, со мной оставалась бы. Живи. Да только я не могу больше с Вовкой...
В общем, разводилась Галинка с сыном Марьи, устала его переделывать, ждать из тюрьмы не стала. Звал ее другой замуж. Девке всего-то сорок, чего жизнь на пьяницу тратить?
Маня ее не осуждала, понимала – сам виноват Вовка, не удержал семью.
Где уж Мане оставаться? Поехала она к сыну старшему в другой поселок – к Вениамину.
Вениамин жил зажиточно. Дом большой, телевизор огромный. Жена его Валя работала в магазине – весь дефицит через нее. А Вениамин – на лесоскладе – в охране. Дети их уж выросли, разъехались.
Чем не угодила Маня снохе, она и сама понять не могла. Старалась изо всех своих еще полных сил. Но Валентина вязалась к каждой мелочи, нервничала уже при одном ее виде.
– Вень, ты если о деньгах-то думаешь, так пенсию мою берите, – сама Марья и предложила.
И теперь на почте ее пенсию получала Валентина. Сказала, что деньги в семье должны быть в одних руках – так правильно. Так у них заведено. Веня и тот – сделает чего во дворе, и за это на поллитру у жены денег просит.
Однако, ситуацию это ничуть не исправило – свекровь Валентину раздражала.
Вот сидит сноха веселая, телевизор смотрит с Веней, болтает о том о сем, но стоит появится в комнате Мане, замолкает и дуется. И есть не хотела вместе с матерью, хоть стол и большой, и готовить не позволяла – нечего тут грязь разводить, и посуду перемывала, как будто брезгуя.
Дальше - больше. Сами пообедают, все уберут, а Маня голодная. Холодильник откроет – сноха уже косо смотрит.
– Чего Вам там? Рано еще.
Стала стесняться Маня в холодильник лезть, вот чего на столе осталось – то и доедала.
– Мам, ты чего это хлеб в фартук прячешь? С ума сошла! Мало того, что по поселку говорят, что мы тебя тут в черном теле держим, так еще и в комнату свою тараканов назовешь. А ну, вынимай!
– Так кто говорит-то, сынок? – Маня выкладывала хлеб.
– Тетка Римма в магазине говорила, что ты с Нюриными детьми сидела за обед. Это так? – спросила сноха.
– Сидела, да, – кивнула Маня, – Просила Нюра-то, на работу ей. А потом обедали.
– Ага, говорят ела так, как изголодавшаяся, – проговорила сноха, качая головой.
– Мать, ты чего! Ты понимаешь, что люди мы тут уважаемые. Столько лет имя себе делали. А ты приехала и ... Позорище! Дома сиди!
Маня уж и так понимала, что стесняются они ее – дуру деревенскую.
Валентина по поселку ходила задрав голову – сапоги финские, пальто дутое, прическа и та городская в каштановый цвет, ресницы накрашены, духи ...
Да и Веня одет не как мужики местные – кожаная куртка, ондатровая кепка. Старушки местные раскланивались. И дочери с сыном отправляла Валентина посылки – знали все: детям Кураковы помогают хорошо, и дети у них устроены
А Маня всю их картину благополучия портила.
***
А Вовка матери писал. И она– ему. Не очень складно, но отвечала. Видеть стала Маня плохо – вот беда. Письмо подальше отодвинет, только так и читает. А писать совсем трудно.
Плакала Маня потихоньку ночами, чтоб, не дай Бог, не услышал Веня. Строгий он был, кричал уж больно грозно. На людях-то и не было у него такого, а на мать ...
Держало ее лишь сознание, что Вовке, сыну младшему, теперь и податься-то будет некуда, когда из тюрьмы выйдет. И что же делать?
И вот однажды летом, после двух лет отсидки пришло от него письмо, в котором звал он мать на свидание.
" ...Если силы в тебе есть, мам, приезжай. Меня тогда на целых пять дней отпустят. А денег на билеты я вышлю через неделю. Мы тут немного зарабатываем. Сигарет прихвати и чаю. Вот только дорога до нас дальняя... "
Маня прочла письмо раз сто. И опять и опять вынимала и читала. Вова описывал дорогу подробно – с пересадками и станциями.
Теперь была у нее мечта и цель – поехать к сыну в тюрьму в далекий Красноярский край. Вот только как собраться, чтоб не заметили сын и сноха? Да и, главное, где взять деньжат?
Вовка денег прислал на почту. Маня попросила Людку - почтальоншу никому не говорить. Но не прошло и трех дней, как Валентина на хвосте принесла... Они с Веней сидели на кухне, Маня разувалась в прихожей.
– Вень, а мать-то у нас – денежку припрятывает от нас. Да-а... Дожили!
Маня замерла, застыла в коридоре.
– Какую денежку?
– Да меня Людка - почтальонша нынче спрашивает: " Уж не возвращается ли мол Вовка к вам, если с женой развелся?". Я – ей: " С чего это к нам-то? С какой-такой радости?", а она: " Да так, матери денег шлет. Думаю – ну, или она к нему поедет, или деньги на сохранение ей шлет, чтоб вернуться, значит."
– Ма-ать! А ну-ка! – вышел к ней Веня, – Это правда? Деньги получала?
– Получала, Вень, – кивнула Маня.
– Сколько?
– Шестьдесят. Поехать я хочу, Вень. Не обижайся. Сын ведь...
– А я, значит, не сын?
– И ты сын.
– Сын! Это Вовка-то сын? А когда водку он глушил да кулаками махал – не думал о матери?! А теперь мать ему подавай! Давай сюда деньги, я обратно ему вышлю или в морду ему кину, если явится!
Вениамин кричал. Маня испуганно посеменила к себе в комнату – ох, отдать от греха. Достала деньги из сложенной простыни, шагнула было обратно и вдруг застыла у двери.
Какая-то материнская обида нахмурила ее брови, победила привычное подобострастие.
Вот отдаст сейчас, и пропала ее мечта. Тогда уж точно на билеты ей не накопить. Нет у нее денег совсем – ни копеечки. Все им отдала. А они от этого счастливей разве стали? И сами живут как кошка с собакой, и ей жизни тут нет.
Она быстро спрятала деньги в карман юбки, шагнула на кухню.
– Не серчай, Вень. Поеду я к Вовке. Зовет он меня. Пять дней ему дадут на свидание со мной. А ты не серчай.
– Так, да? Хорошо-о... Только можешь не спешить. Обратной дороги для тебя не будет. Выбирай, кто есть для тебя сын: я или этот уголовник? Если поедешь, можешь не возвертаться.
– Да Бог с тобой, Веня! – только и сказала Маня.
Пошла она к Симе – просить, чтоб подержала та деньги у себя в доме. Теперь уж найдут они, заберут. Даже думать нечего.
***
Вениамин надулся, на мать не глядел и больше разговора этого не заводил. Продукты получше прятались подальше – вроде как в наказание матери.
А для Мани начались дни сбора. Она съездила на железнодорожный вокзал, узнала сколько стоят билеты на поезд и расстроилась. Шестидесяти рублей на билеты туда и обратно хватит, но вот ни на что больше почти и не останется.
А чай? А сигареты? А гостинцы, да и себе в дорогу...
И пошла Маня к знакомым на огороды – про свой забыла. Кому – траву выполет, кому – ягоды оберет. Копеечка, а все – на дорогу.
Ясно, в поселке разговор пошел. Хорошо хоть до Кураковых не сразу разговор этот добрался, а когда добрался – Вениамин бушевал. Он кричал, махал ручищами, требовал паспорт, но Маня лишь пригнулась и моргала глазами, как полоумная. Все она уж снесла Симе.
Тогда он запер на замок мать в доме...
***