Ваську Татьяна помнила семнадцатилетним парнишкой – тихим и застенчивым. А теперь пришел с фронта – мужичок. Он, по-прежнему, был тих, скромен, но чувствовался в нем некий уверенный стержень будущего хозяина.
А Татьяне – тридцать с хвостиком, вдова. Похоронка пришла еще в сорок первом. С мужем они прожили пять лет, а детей Бог не дал.
А от заезжего женатого агронома, квартировавшегося у них с отцом в сорок пятом, забеременела влет.
Ребенка Татьяна оставила. Отец ее, одноногий Терентий, поохал, да рукой махнул.
– Пущай! Мальчонку мне роди, будет за мной культю мою таскать, – сказал отец, шмаля папироску.
– Верно, бать. Поубивали мужиков-то, а мне уж не семнадцать. Оставлю. Может и мальчик будет.
А потом Терентий взял свою гармошку и, пристукивая деревянной ногой, заиграл "Дунайские волны". Татьяна поплакала и успокоилась.
С малышом помогала им управляться соседка – баба Липа. Было ей уж за восемьдесят, но за харчи смотрела за Егоркой. Татьяну с полевых работ отпускали рано – кормящая. Уходила еще затемно, а по жаркому утреннему солнцу – уж и назад.
Девочка Василия ей в тягость не была, взялась кормить, приучала к груди. Всё помощь в хозяйстве – Васька отцу с сеном и дровами подсобит, воды натаскает.
Мать его, тетка Леля, говорила, что Василий еще одумается, ребенка сдаст, махала рукой и плакала.
Тетка Валентина собирала сплетни. Теперь уж говорили по селу, что забрал Васька ребенка по дороге домой от какой-то цыганки. Добрый он, вот и пожалел.
– С ума сошли! – спорила Татьяна, заступалась за Василия, – У цыган носы-то какие? А у этой, что пуговка. Да и одеялко стеганое, я таких не видывала, пеленка кружевная. Разе у цыган такое будет?
Татьяна рассмотрела девочку, как никто. Таких детей она не видела. Точно не их порода, не местная. Как будто из другого теста слеплена – другая закваска.
Пальчики тонкие, длинные, формой другие, кожа смуглая, волос на головке – до дуры, аж на плечиках и щечках растут. Густые, темненькие, хоть косу плети. А глаза – просто озера, большие и внимательные, как будто наблюдает она за ними.
Ее Егорка совсем другой. Вот он скорей бы сошел за сына Васьки. А девочка ... Но Татьяна у Васи спросила всего лишь раз.
– Не обманула тебя девка-то? Уверен? Твоя ли?
– Моя, – кивнул Вася, с любовью глядя на дочку.
Больше Татьяна к нему с этим вопросом не приставала. Ей-то какая разница.
Василий записал ребенка на себя. Теперь и по закону – его дочка.
А у Татьяны забрезжила другая надежда – надежда на личное счастье.
Вообще-то, Василий ей не шибко нравился. Тянуло ее к мужикам рослым, большим. Таким был муж, таким был и агроном.
"Телок совсем. И ростом не вышел. Она и то выше. Но где уж выбирать" – размышляля она, видя, как сошелся Васька с отцом, как ловок в делах, и, что немаловажно – не пьяница.
Поначалу к груди первым прикладывала она своего богатыря Егорку. Он вцеплялся в сосок, зажмуривался от счастья, хватал ручками грудь, мял ее до боли, глубоко и размеренно глотал. Потом засыпал быстро, моментально отвалившись от соска.
Малышка Поля – иначе. Она не зажмуривалась, смотрела на нее, ловила взгляд, как будто ждала одобрения, принюхивалась к соску, тыкалась губками, а потом начинала присасывать мягко и нежно. На личике ее появлялась блуждающая улыбка, она выплевывала сосок, пуская молоко текущим по груди и мордашке, и приступала опять, как будто играла. Казалось, эта улыбка и игра ей мешают насытиться, и Татьяна невольно улыбалась тоже.
– Да хватит тебе смеяться-то, хохотушка, ешь давай. Вон, Егорка, поллитровку высосал, а ты ... Эх, худодень...
Вскоре первой начала она кормить Полинку. Так было правильней.
Татьяна и сама преобразилась. Перед приходом Васьки прибиралась, смотрелась в зеркало. Даже отец заметил эти ее старания, вздыхал.
– Вась, на ночь-то оставь ее. Она спокойная у тебя, – предлагала Татьяна спустя пару недель.
– Не-е... Мать должна привыкать, – забирал вечером после работы Василий дочку.
– Ох уж эти родители! И чего она? Я б только радовалась. Батя-то мой тоже ворчливый, но отходчивый. Ты на него-то не обижайся.
– Я и не заметил. И не таких видали, – ответил Вася.
Он, и правда, особой ворчливости Терентия не замечал. Скорее наоборот, радовался его ворчливости.
Вася привык за пять лет к командам – и к таким ли. Приказали б умереть – пошел бы, если надо, и умер. Что ему дядька Терентий?
Вот и в колхозе Вася сейчас впрягся не на шутку, не роптал, работал молчаливо и как будто отчаянно. Они заготавливали сено, копали овощехранилище. Год выдался засушливый, боялись голода.
– Васька, брось. Вылазь. Перекур, – командовал Витька, нахлобучив фуражку, – Не окоп роешь, успеется. Да и больше трудодня все равно не дадут.
Садились в кружок мужики на солому, перекусывали. Доставали огурцы, хлеб, сало.
– Жёнка-то фронтовая кто была? А? Васьк? – спросил как-то дядька Фрол, мусоля самокрутку.
– Да так, – отмахивался Василий.
– Поди медсестричка какая. Да?
– Ага, – уцепился Василий за мысль, кивнул и улыбнулся, вспомнив свое.
– По ранению лежал?
– Да-а. Сначала по ранению, уж в сорок пятом, а потом зараза одна у меня обнаружилась. Долго меня там держали.
– Вон оно как, – мужики посмеивались, – Красивая видать зараза-то твоя была, да?
– Красивая, – подыгрывал и кивал Василий.
И подыгрывать было легко. Он думал о медсестре Кате. Она, и правда, была до того красива, до того мила, ровна и строга с ними, что в госпитале влюблены они в нее были все. Хоть и замужем она была, муж ее – капитан, конечно, был на фронте, дома с матерью остался сынок.
Но за лежанием на больничной койке, да в молодом-то возрасте, ясно, что все о романе с нею только и мечтали.
Мечтал и Вася. Бодрился, когда появлялась она в палате, прибирал себя перед ее приходом. Чудилось, что и он ей нравится. Она улыбалась ему, разговаривала всегда мягко.
А еще была у них своя тайна. Однажды ночью ему не спалось, пошел побродить, наткнулся на нее плачущую в коридоре.
– Что случилось?
– Да ничего, – быстро утирала слезы, а потом опять...
Вася с девушками, да еще и с плачущими, вести себя, вообще-то, не шибко умел. Не успел научиться. Была у него девушка – одноклассница Вера, да и та лишь по переписке. До войны просто играли в переглядки.
Но так нравилась ему Катенька, так жалко ее вдруг стало, что откуда-то изнутри выросла деревенская мужицкая хватка. Он взял ее за локоть и повел в закуток.
– А нут-ко. Пошли.
И она подчинилась, пошла с этим рыжим, не слишком симпатичным, но добрым парнем. Рассказала правду под страшным секретом, просила никому не передавать.
А правда сия была некрасивой и простой: домогался ее политрук Давыдов. Сначала сочла она это за шутку, но шутка скоро перешла шуточные границы. И вот сегодня вечером разозлился он сильно, когда явился на ее дежурство в ночь и получил отпор.
– Он сказал, чтоб сушила сухари. Это намек, понимаете?
– А Льву говорили?
Лев Кузьмич – пожилой доктор их отделения.
– Не-ет, – замотала головой, – Кем он меня сочтет? Да и... , – вздохнула, – Да и Давыдов тогда на него обозлится. А я не хочу никого подводить.
Василий молчал, обдумывал ситуацию.
– Но Вы идите. Никому только ни слова, хорошо, Вась? Может как и само утрясется? – подымалась ее грудь во вздохе.
Он тогда ушел обеспокоенный, так и не уснул до утра.
А на следующий день на политинформации сощурившись наблюдал он за Давыдовым. Скользкий тип, самовлюбленный и трусоватый. Но вещать умел гладко.
– И вы должны вернуться в строй здоровыми солдатами. Пополнить, так сказать, ряды нашей доблестной армии. Вопросы будут? – закончил он.
И вдруг Вася поднял руку.
– Слушаю.
Вася встал, вопрос придумал на ходу.
– А скоро Победа? – спросил застенчиво.
Все засмеялись, кто-то стукнул его по плечу.
– Скоро, товарищ, скоро, – улыбался Давыдов, – А ты сомневаешься?
– Нет. Просто... Тут...
– Ну-ну, говори. Что за сомнения?
– Нет, сомнений нет. Просто тут ... В общем, – Вася вдохнул, – Один товарищ мой влюбился в девушку, а у нее муж – на фронте, значит, Победу кует.
Он запнулся, но его подбадривали, просили продолжить, и Вася осмелел.
– Ну-у, вот значит. Она мужа любит, а он... он прям прохода ей не дает. Ведь это неправильно так поступать. Да, товарищ политрук, скажите? Скоро же победа, как в глаза победителя тогда он потом смотреть будет?
Все зашумели, посмеивались. Щекотливая история. Кто-то вспомнил похожую...
– Интересно, а почему этот друг тоже не на фронте? – Давыдов поднял брови, наклонил голову и немного улыбался.
– Так он в госпитале, – ответил Василий.
– Ааа, так это наш случай? Наш госпиталь? – смотрел на Васю политрук с усмешкой, готовый дать жесткое разъяснение моральному облику бойца, пристающего к замужней.
– Наш? – спросил еще раз.
И вдруг лицо политрука потемнело, улыбка исчезла. Он поймал тяжелый взгляд раненого бойца. Этот рыжий смотрел на него совсем не с почтением, как на старшего по званию, смотрел с презрением.
Давыдов опустил глаза, помолчал, потом уже тише произнес:
– Я думаю, вы и сами понимаете, что это ... Это...
– Предательство! – выкрикнул кто-то.
– Повесить его за одно место. Наши там кровь проливают, а тыловики баб уводят ...
– Да-да...
– Так бабы и сами не прочь...
Поднялся гай-гуй, Давыдов собрал свои бумаги и удалился. Васю спрашивали, о ком он рассказал, но Вася молча ушел в палату. У него опять поднималась температура.
А Катя после этого улыбалась ему как-то по особенному.
Вскоре перевели его в другую больницу, обнаружилась у него болезнь.
А сейчас, в родном колхозе летним жарким днем, они, утомленные работой, с мужиками сидели на соломе.
Было видно далеко вокруг и слышно всё издалека, казалось, до самого горизонта. С одной стороны – село, с другой – синяя лента обмелевшей реки, колхозные поля, пожелтевшие от нагрянувшей засухи.
– Вон оно как, – мужики посмеивались, – Красивая видать зараза-то твоя была, да?
– Красивая, – подыгрывал и кивал Василий.
– Так погибла что ли?
– Кто? – Вася удивился, сам заблудился в своей полуправде. Катя была жива, он знал это.
– Кто-кто? Медсестричка твоя?
– Почему погибла? – нахмурился Вася.
– Мать-то дочки твоей погибла ведь?
– А... Так... Нет, она в родах померла, – выкрутился, ушла его блаженная улыбка, встало все в голове на свои места.
– О-ох. Вот и не забудешь любовь свою фронтовую. Оставила тебе она такую память, – качал головой дядя Фрол.
"Не забудешь, факт", – подумал Василий.
Еще совсем не забыл он время войны, последнее ранение и события последнего года.
***
***
Весна 1945-го
Перед форсированием Одера все были сосредоточенно-печальны и подавлены. Чувствовали особенность предстоящих действий и неотвратимую опасность. Многое зависело от командирского умения, все это понимали.
А вот как раз славного командира-то их заменили.
Последние два года они были вместе, порой и хлебали из одного котелка. И подчинение уж давно перешло из бездумного и покорного в инициативное, с желанием сделать дело лучше, и, конечно, с наименьшими потерями.
Бывший взводный умел находить в боях какую-то нелогичность, и в этой его нелогичности была высшая логика выживания.
А теперь взводным поставили вспыльчивого, нервного, не сразу приходящего в нормальное состояние после взрывов негодования лейтенанта Самятина.
Авторитета не получилось. Он – сам по себе, а взвод – сам.
Самятин Сашку не взлюбил сразу. За юмор, за развязный язык, за то, что тянулись за ним ребята.
За напряжённой подготовкой к боям время летело быстро. Форсировать реку с тяжёлым оружием, которое переносят двое – дело нелегкое. Вот тогда и сцепились первый раз Сашка Бубенцов и лейтенант Самятин.
Даже новые, пришедшие во взвод недавно автоматчики, понимали – Сашка прав, к переправе с тяжёлым оружием готовиться надо основательно. И все дальнейшие тяжелые события это подтвердили. Они бы погибли, как погибли там многие, утонули бы в водах Одера, если б не эта подготовка. Был бой до черных мурашек перед глазами, до дрожи подбородка, до невозможности крика от боли при виде убитых товарищей.
Вася уже многое плохо помнил. Все горело, кажется, горел и он. Уже на левом берегу его ранило, отбросило их вместе с лодкой. Он куда-то полз, больше всего боясь попасть в плен. Потом упал на дно окопа и потерял сознание.
Очнулся оттого, что его волокут, успел сказать про радиста, раненого и оставшегося на берегу. Тащил его Сашка.
– Вишь, Васька, долг отдаю, – еле дышал он, – Держись! Держись, друг.
Под Ленинградом Васька на себе вынес Саню из окружения чуть живого, вот об этом долге Сашка и вспомнил.
Но на материковый берег их, нескольких раненых, вез уже усатый старшина. Сильными гребками он толкал лодку, а немцы обстреливали эту полосу. Старшине прострелили ногу, а он все греб и греб...
А потом сознание опять покинуло Василия. Был госпиталь, тот самый эфир, операция и славная медсестра Катюша.
Победу он встретил там, на больничной койке. Вот только в часть свою, которая присоединилась к гарнизону в городке Легница, на границе с Польшей, попал он лишь к осени.
И это не из-за ранения. Привязалась к нему ещё одна болезнь – лихорадочно поднималась температура, он терял сознание. Врачи подозревали сепсис, никак не могли определить природу этого недуга. Каждый новый приступ уносил силы Василия, проходил все более тяжко. Он почернел, иссох.
Его возили к белому, как лунь, старому профессору, взяли кровь. И вот удивительно – обнаружилась у Василия, воевавшего и жившего до войны в краях северных, экзотическая тропическая малярия с сильнейшим малокровием. Лечил его тот самый доктор. И вылечил, вернул в строй.
Василий возвращался к своим, в часть, ехал по Германии и Польше уже в мирном послевоенном поезде в начале осени. В Польше, на каждой станции, шла бурная торговля. Торговали всякой снедью от часов до зажигалок, униформой и продуктами.
На платформах их вагоны облепляли женщины, подростки, старики.
– Млеко зимне ( молоко холодное)
– Запалки, бабушки ( самокрутки и спички)
– Кава горонца ( кофе горячий)
А в гарнизоне свои порядки. С поляками дружба – только по распоряжению. Устраивались какие-то танцевальные вечера в польской военной школе по соседству, но всякое общение с поляками тут же присекалось.
Начало отношений Сашки и Зоси прошло мимо Василия.
Сашка рассказал, что расселили вначале их в дом к ксёндзу – католическому священнику. Был хозяин начитанным, сведущим даже и в вопросах марксизма-ленинизма, спорил с командирами и затыкал их знаниями.
Отношения не сложились. Наши не могли простить ему, что немцы его не тронули, а он им – колхозы. Почему-то зол он был именно на колхозы. Расположили их в пристройке к дому хозяина – довольно просторной и уютной. Но вскоре наших переселили в гарнизон.
Как уж так случилось, что дочка ксёндза влюбилась в Сашу, одному Богу известно. Да только после того, как узнал об этом отец, он выгнал дочь из дома.
Она перебралась на квартиру не то родственников, не то знакомых.
Они встречались. А делать этого было нельзя. Не та семья.
О связи Саши с польской девушкой стало известно в части. Ясно, Самятин подключил политрука, а тот – военную комендатуру.
Но то ль сволочь Самятин расстарался, то ль ещё кто оговорил Сашку, дело его пошло ещё дальше – им уже занималось управление контрразведки.
Даже увидеть его Василию после ареста не удалось. Несколько месяцев Василий, живя в Легнице, ничего о нем не знал. Он теребил политрука, но и у того сведений не было.
– В паре с ним хочешь быть? – шептал все понимающий политрук Иващенко, мял папиросу, – Прости, я должен был, иначе б и меня... Ну, ты понимаешь. Ясно, что никакой он не шпион, но тут все против него. Видать, судьба...
– Где хоть он?
– А какая разница? Не дадут ведь увидеться все равно.
Василий тогда переживал крепко. Жить не хотелось. Он чуть и сам не влип, злился на Самятина, огрызался по пустякам. Тот угрожал, что Никифоров пойдет следом за другом.
И может так бы и случилось, еще б чуть-чуть и случилось бы.
Если б не одно событие.
***