Весна пятьдесят девятого года пришла на Полесье шумно, шало и страшно. Сначала в лесах глухо заворчали ручьи, а потом за одну ночь могучая, широкая река Припять взломала серый, пористый лед и вышла из берегов. Вода прибывала так быстро, что вскоре превратила огороды в ровные озерные плесы. Деревянные заборы ушли под воду по самые шапки, а старая верба у бани стояла теперь по пояс в мутной, пахнящей прелой травой и холодом воде.
Вы читаете продолжение шестой главы.
Первая глава. Вторая глава. Третья глава. Четвертая глава. Пятая глава.
Мальчишки были в восторге. Десятилетний Пашка и семилетний Миша с самого утра пропадали на залитом лугу. Они пускали по воде сосновые щепки, воображая себя капитанами огромных речных пароходов. Пашка, долговязый, конопатый, грезивший машинами и техникой, усердно выводил длинной палкой на влажной глине силуэт новой гоночной машины «Волга». Он мечтал, что вырастет и обязательно уедет в Минск, на завод.
— Смотри, Мишка, у неё фары круглые будут! И мотор как зверь! — кричал Пашка, размахивая руками.
Тихий, наблюдательный Миша только кивал, аккуратно поправляя на воде свой щепяной кораблик. Он не любил шума, предпочитая часами разглядывать, как весенние муравьи выбираются на сухие островки травы. Поодаль крутился четырехлетний Лёнька — упрямый, круглолицый непоседа, который так и норовил сигануть в холодную жижу прямо в валенках.
— Лёнька, назад! Вот я тебе уши-то надеру! — крикнула с крыльца Ганна, вытряхивая лоскутное одеяло. В свои восемнадцать лет она уже стала настоящей невестой — статной, румяной, с веселым характером.
Мария наблюдала за детьми из окна просторной хаты, качая на руках пятимесячную Оленьку. Малышка спокойно сосала палец, глядя на мать круглыми, как пуговицы, серыми глазами. На сердце у Марии было неспокойно. Каждую весну разлив отрезал их село от большого мира, но в этот раз вода поднялась особенно высоко. Мост через старое русло размыло еще три дня назад, дороги превратились в топкое месиво, по которому не то что полуторка — трактор не пройдет.
— Степушка, глянь, вода-то уже у самого погреба, — негромко сказала Мария, когда муж вошел в хату, неся ведро свежевыдоенного молока.
Степан поставил ведро на лавку, вытер лоб широкой правой ладонью. Левый рукав его старой байковой рубахи был аккуратно заправлен в брюки. Он подошел к окну, обнял жену за плечи. Его лицо, изрезанное ранними морщинами, потемнело.
— Да, Маша. Намыло знатно в этом году. Старики говорят, такого разлива Припяти с сорок первого не помнят. Лишь бы без беды. На почте столб повалило, телефон молчит. Если что случится — до района только вплавь.
Словно накликали.
К вечеру маленький Лёнька вдруг затих. Он отказался от ужина, не стал играть со своими любимыми деревянными чурочками, которые выстрогал ему отец, а просто приполз к Марии и уткнулся лбом в её колени. Когда Мария прикоснулась к его щеке, её обдало сухим, страшным жаром.
— Господи, Лёнечка, да ты как огонь весь, — прошептала она, прижимая мальчика к себе.
К ночи у ребенка начался тяжелый, лающий кашель. Малыш хрипел, ловил ртом воздух, личико его посинело от натуги. Мария металась по хате. Она достала сухую ромашку и липовый цвет, заварила их в глиняном горшке, пыталась напоить сына. Степан принес из печи теплый, завернутый в холстину кирпич, приложил к маленьким ножкам Лёньки. Но ничего не помогало. Ребенок горел, мечась по постели в бреду, и только хрипло звал: «Мама… больно…»
В полночь, не выдержав, Степан сходил на край села за теткой Настей — местной фельдшерицей. Сухонькая старушка прибежала быстро, на ходу завязывая теплый платок. Она долго слушала грудку Лёньки старым, потемневшим деревянным стетоскопом, трогала его распухшую шею. Лицо Насти становилось все суровее.
— Дело плохо, Мария, — тихо сказала фельдшерица, отводя глаза. — Это крупозное воспаление. Горлышко у него отекает, дышать парню нечем. Тут моими травками да банками не обойтись. Пенициллин нужен. И врач нужен из районной больницы, чтобы трубку в горло вставить, если совсем задыхаться начнет. Иначе… не дотянет мальчик до вечера.
У Марии внутри все похолодело.
— Настенька, милая, так сделай что-нибудь! — взмолилась она, хватая фельдшерицу за сухие рукава кофты. — Дай ему порошков, у тебя же должны быть!
— Нету у меня пенициллина, Маша, — покачала головой старушка. — Последний флакон еще в марте Григорьеву отдали. А привезти некому. Мост смыло, связи нет. Коня в такую воду пускать — верная погибель, засосет в овраге.
Степан, стоявший у косяка двери, молча повернулся и пошел к сундуку. Он достал свой старый брезентовый плащ, натянул его на плечи.
— Ты куда, Степан? — испуганно спросила Мария.
— За врачом плыть надо, — спокойно ответил он, затягивая ремень на поясе. — На плоскодонке через старое русло. Там течение сильное, но если прижаться к лесу, обойти можно. Через три часа буду в районе.
— Степа, сынок, опомнись! — закричала тетка Настя. — Вода бешеная идет, бревна несет из лесхоза! Ты же одной рукой весло не удержишь! Перевернет тебя на стремнине, пропадешь!
Мария бросилась к мужу, обхватила его за шею, зарыла лицом в его грудь, зарыдала, прижимаясь к нему:
— Не пущу! Степушка, родной мой, не плыви! Вода заберет тебя! Как я тут одна останусь? И Лёнечка… и ты… Господи, за что мне это?
Степан бережно, но твердо отстранил её. Он посмотрел ей прямо в глаза — спокойно, с той вековой мужицкой решимостью, которая вела его через войну.
— Сидеть и смотреть, как сын задыхается, — хуже, Маша, — тихо сказал он. — Я пройду. Реку эту с детства знаю. Вера, иди сюда.
Двадцатидвухлетняя Вера, бледная, собранная, мгновенно шагнула из тени угла.
— Помоги лодку столкнуть. И весло мне привяжи к левому плечу ремнем, как тогда, на лесоповале делали.
Старшие дети смотрели на отца с немым восторгом и смертельным страхом. Десятилетний Пашка тихо шмыгал носом, сжимая кулаки, а Ганна прижимала к себе плачущего Мишу.
Мария вышла на крыльцо. Черная, бурлящая вода шумела совсем рядом. В темноте ночи разлив Припяти казался бездонным, хищным зверем. Она видела, как Вера на лодочной пристани ловко и крепко обвязала кожаным ремнем широкое весло вокруг левого плеча Степана. Степан сел на корму плоскодонки, взял в правую руку второе весло. Лодка качнулась и мгновенно исчезла в черной, бурлящей мгле. Только всплеск воды донесся из темноты.
Началась самая страшная ночь в жизни Марии.
Она сидела у постели Лёньки, меняя мокрые тряпки на его горячем лбу. Мальчик хрипел все тяжелее, его дыхание напоминало шорох сухой разрываемой бумаги. Каждый этот звук ударял Марию прямо в сердце.
В темноте хаты её начали накрывать призраки прошлого. Пятьдесят девятый год вдруг растворился, и она снова оказалась в сорок первом. Тот же страх, тот же запах гари и дыма, ее первые сыновья, которых она не смогла, не успела спасти от безжалостного военного вихря.
«Неужели опять? — думала она, сжимая руки до хруста в суставах. — Неужели судьба снова пришла, чтобы забрать у меня ребенка? За что ты наказываешь меня, Господи? Что я сделала не так?»
Вера тихо подошла к ней, положила руку на плечо. В её темных глазах не было паники — только глубокая, взрослая решимость.
— Мама, надо отвар сделать. Помнишь, ты рассказывала, как в твоем детстве детей от кашля спасали? Из сосновых почек и мать-и-мачехи. У нас есть сухие, я сейчас заварю.
Мария посмотрела на приемную дочь, и у неё немного отлегло от сердца. Девочка, которую она когда-то нашла замерзающей в лесу, теперь стояла рядом как равная, готовая делить с ней эту тяжелую ношу.
— Завари, доченька. Попробуем грудку ему прогреть, — прошептала Мария.
Ганночка сидела в углу, тихо баюкая пятимесячную Оленьку. Малышка вдруг проснулась и громко, заливисто агукнула, потянувшись ручонками к висящей над ней керосиновой лампе. Этот чистый, детский звук прозвучал в затихшей хате так нелепо и просто, что Мария сквозь слезы улыбнулась. Жизнь продолжалась, она не хотела сдаваться смерти.
Павел не ложился спать. Он сидел у самой входной двери на табурете, выпрямив спину, словно часовой на посту. В его маленьком сердце сейчас горела одна мысль: он должен караулить отца. Каждые полчаса он тихонько приоткрывал дверь, прислушиваясь к шуму реки, но оттуда доносился лишь монотонный, глухой гул весенней воды.
Семилетний Миша тихо подошел к кровати брата. В руках он держал свою самую любимую игрушку — маленького деревянного коника, которого Степан вырезал ему на прошлый день рождения. Миша аккуратно положил коника на подушку Лёньки, прямо к его горячей ручке.
— Лёнь, ты не болей, — прошептал Миша, гладя брата по кудрявой голове. — Смотри, коник с тобой побудет. Он сильный, он тебя защитит.
К четырем часам утра хрипы Лёньки стали совсем тихими. Он перестал метаться, только губы его посинели, а дыхание становилось все более редким и поверхностным. Мария опустилась на колени перед кроватью, уткнулась лицом в край одеяла и беззвучно молилась — не словами, а всем своим исстрадавшимся материнским сердцем, умоляя забрать её жизнь взамен жизни сына.
Вдруг с улицы донесся пронзительный, звонкий крик Пашки:
— Плывут! Мамка, плывут!
Мария выскочила на крыльцо, едва не упав от слабости.
Над рекой поднимался густой, белый туман. В первых серых лучах рассвета из этого тумана медленно выползла плоскодонка. Степан сидел на корме. Его лицо было бледным, как мел, рубашка на левом плече разорвана и пропитана кровью — грубый ремень во время нечеловеческой гребли протер кожу. Но он продолжал грести своей единственной правой рукой, помогая себе всем телом.
На носу лодки, вцепившись в борта, сидел молодой, испуганный парень в брезентовом дождевике — районный врач Андрей Петрович. В руках он крепко сжимал кожаный саквояж.
Лодка с размаху ткнулась в затопленный берег. Степан тяжело выбрался из неё, пошатнулся, но устоял.
— Скорей… в хату… — хрипло выдохнул он, указывая врачу на дверь.
Андрей Петрович взбежал по ступенькам крыльца, на ходу открывая саквояж. Через минуту в хате раздался его уверенный, быстрый голос:
— Так, всем отойти! Дайте свет! Срочно чистую воду и полотенце!
Мария видела, как доктор достал блестящий металлический шприц, набрал из стеклянного флакона мутную жидкость. Укол был сделан быстро. Затем врач ловко очистил горлышко Лёньки от скопившейся слизи, облегчая дыхание.
— Ну вот и все, успели, — устало произнес врач через полчаса, вытирая лоб рукавом. — Сердце у парня крепкое. Начнет спадать отек, через час-два задышит легче. Главное — кризис миновал.
Мария медленно вышла на крыльцо. Туман над широкой Припятью постепенно рассеивался, открывая взору огромную, залитую весенним солнцем водную гладь. Вода больше не казалась ей страшным чудовищем. Она была просто рекой, которая покорилась силе человеческой любви.
Мария прислонилась спиной к теплой бревенчатой стене дома и впервые за эти страшные сутки позволила себе заплакать — громко, облегченно, размазывая слезы по лицу.
Рядом тихо встал Степан. Он уже успел смыть кровь с плеча, Вера перевязала ему рану чистой тряпицей. Он молча смотрел на разлив, обнимая жену своей единственной рукой.
Мария повернулась к нему, нежно прижалась щекой к его пустому левому рукаву, чувствуя под ним тепло его сильного плеча.
— Степушка… рука-то как же? Болит ведь сильно? — прошептала она.
— Пустое, Маша, — тихо ответил он, и в его серых глазах промелькнула едва заметная улыбка. — Зарастет до свадьбы Ганки. Главное — Лёнька дышит.
Они постояли так еще немного, слушая, как шумит вешняя вода, унося с собой ночные страхи и холод зимних дней.
Когда Мария вернулась в хату, в комнате уже вовсю хозяйничало солнце. Маленький Лёнька открыл глаза. Его щечки уже не были такими багровыми, дыхание стало ровным, глубоким. Он удивленно посмотрел на деревянного коника, лежащего рядом на подушке, потом перевел взгляд на мать.
— Мама… — тихо, сипло прошептал он. — Пить…
Для Марии этот слабый детский голосок прозвучал как самый прекрасный, самый чистый колокольный звон. Это было возвращением её ребенка из небытия.
В хате тут же снова поднялся привычный, веселый шум. Пашка принялся усердно топить печь, Ганка гремела ведрами, Вера аккуратно убирала лекарства в шкаф, а Миша радостно обнимал проснувшегося брата.
Мария подошла к плите, взяла тяжелый чугун, чтобы варить утреннюю кашу для своей большой семьи. Она чувствовала невероятную, свинцовую усталость во всем теле, но на душе у неё было удивительно легко и просто.
Она поняла важную вещь: материнство — это не тихая гавань без штормов. Это умение каждый день отпускать свой страх, верить в силу тех, кто рядом, и несмотря ни на какие разливы и беды, продолжать варить кашу, стирать детские штанишки, растить сыновей и дочерей и находить силы для тихой, надежной улыбки.
Конец седьмой главы. Продолжение читайте здесь.