Порывистый августовский ветер завывал в щелях старой хаты, качая верхушки вековых сосен на краю болота. В тот год осень подступила раньше срока: нагрянула глухая непогода, и холодные косые дожди безжалостно срывали с веток еще зеленую листву, прибивая её к раскисшей земле. От этой совсем не летней сырости в избе Смирновых было не согреться, хотя печь топилась с самого утра. На деревянной лавке у окна лежала Алена, тяжело и прерывисто дыша. Лицо её, еще недавно румяное и круглое, теперь казалось совсем белым, прозрачным в тусклом свете березовой лучины.
Ганна-повитуха, сухонькая и быстрая, металась от печи к лавке, качая головой. Она то и дело прикладывала ладонь к холодному лбу роженицы, шепча старые заговоры от родильной горячки. Но заговоры не помогали. Игнат стоял у бревенчатой стены, вцепившись пальцами в темное дерево, и не шевелился. Он казался огромной каменной глыбой, которую не сдвинуть с места никаким ветром. А в груди у него сидела боль, тупая и тяжелая, мешающая дышать.
– Игнат, слышишь, Игнат, – тихо позвала Ганна, оборачиваясь к нему. – Подойди к жене-то. Отходит Алена.
Но он не сделал ни шага, только плечи его судорожно дернулись. В этот момент из темноты угла раздался слабый, похожий на писк котенка, крик. Алена вздрогнула, приоткрыла глаза и попыталась повернуться на бок, но силы оставили её. Она успела лишь бросить один короткий взгляд на серый сверток в руках повитухи. И все. Дыхание её оборвалось, и в избе сразу стало очень тихо, только ветер продолжал скрестись в маленькое мутное окошко.
Ганна тяжело вздохнула, перекрестилась и аккуратно обернула младенца в чистую холщовую тряпицу. Она подошла к Игнату, который так и стоял, не смея взглянуть на опустевшее тело жены. И повитуха молча положила ему на руки теплый, шевелящийся сверток.
– Дочка у тебя, Игнат. Отмучилась твоя Алена, царствие ей небесное. А девчонку поднимать надо. Как назовешь?
Игнат посмотрел на крошечное личико, сморщенное и красное. Но слез в его глазах не было, крестьяне плакать не умеют, когда горе слишком велико. Он прижал ребенка к своей широкой груди, чувствуя, как бьется маленькое сердце.
– Мария, – тихо, одним лишь дыханием произнес он. – Марией звать будем. В честь матери моей.
Да только растить младенца без матери в глухом белорусском селе — дело почти невозможное. Но Игнат не сдался. Он научился делать то, чего мужики в деревне никогда не делали. Ганна подсказала приспособить глиняный рожок с натянутой на него чистой тряпицей, из которой капало теплое коровье молоко. И каждое утро, перед тем как уйти на тяжелую работу в поле или в лес на заготовку дров, Игнат грел молоко у печи. Он бережно держал Машеньку на руках, боясь раздавить своими огромными мозолистыми пальцами.
А когда наступала страда, деваться было некуда. И Игнат забирал дочку с собой в поле. Он соорудил из веток треногу, повесил на нее холщовую колыску и закрывал ее от палящего солнца старой рубахой. Девчушка лежала там часами, глядя на проплывающие облака и слушая, как звенит коса отца по сочной траве. Иногда она начинала плакать, и тогда Игнат бросал косу, бежал к колыбели, качал её и шептал ласковые, непривычные для его сурового голоса слова.
Соседки жалостливо качали головами, глядя на вдовца. Они предлагали забрать девчонку на воспитание, но Игнат только темнел лицом и отказывался.
– Сама родилась, сам и выращу. Не отдам кровь свою чужим людям.
Но шло время, и вести из большого мира долетали даже до их затерянной среди болот деревни. Говорили, что где-то идет эвакуация, люди бегут от войны, меняется власть. А в Вихровке все оставалось по-старому: земля требовала пота, а печь — дров. Да только тяжело мужику одному дом вести. И к четырем годам Маши изба совсем заросла грязью, одежда износилась, а на огороде лебеда заглушила капусту. Игнат понимал — без хозяйки в доме не выжить.
И в мае 1922 года он привел в избу Акулину.
Она была вдовой из соседнего села, женщиной плотной, крепкой, с вечно сжатыми в тонкую ниточку губами. Вместе с ней в хату пришли её дети — шестилетний Степка и пятилетняя Галька. Акулина сразу, с первого дня, оглядела темные углы избы Смирновых и засучила рукава. Она вымыла полы, побелила печь, перестирала все тряпки. Но тепла в этот дом она не принесла.
Мария, которой тогда шел четвертый год, сначала обрадовалась новой маме. Она подошла к ней, протягивая маленькие ручки, надеясь на ласку. Да только Акулина холодно отодвинула девочку в сторону.
– Не крутись под ногами, и без тебя тошно. Своих ртов двое, еще и за тобой ходить надо.
И девчонка быстро поняла, что в этом доме она лишняя. Акулина четко разделила детей на своих и чужую. Степке и Гальке доставались лучшие куски картошки из чугунка, им мачеха шила рубахи из нового холста, а Марии перешивала старое тряпье. И спорить с ней было бесполезно.
Детство Марии прошло в бесконечном труде. Пока Степка и Галька бегали на речку ловить карасей или играли в пыли у дороги, Мария с раннего утра крутилась по хозяйству. Она носила воду из колодца, тяжело ступая маленькими ножками в разбитых лаптях, пасла гусей на лугу у болота, скребла земляной пол в избе. Акулина всегда находила для нее работу.
– Ишь, расселась, дармоедка! – часто кричала мачеха, заметив, что Мария на минуту присела на крыльцо. – Берись за веретено, лен сам себя не спрядет. Мои дети робят, и ты роби, нечего бока пролеживать.
Да только свои-то дети Акулины редко трудились, но спорить с мачехой Мария не смела. Она научилась молчать и выполнять все, что прикажут. И только голубые глаза её, глубокие и серьезные, смотрели на мир со взрослой грустью.
Игнат видел, что дочке приходится несладко. Но он целыми днями пропадал на тяжелой работе, пытаясь прокормить большую семью. Он возвращался домой поздно, когда дети уже спали. И все же между отцом и дочерью существовала тихая, невидимая для других связь.
Иногда, зимними вечерами, когда Акулина уходила к соседкам сплетничать, Игнат садился у печи и подзывал к себе Марию. Он доставал из кармана тулупа завернутый в чистую тряпицу кусочек ржаного хлеба, густо посыпанный крупной серой солью.
– На, Машутка, поешь, – тихо басил он, протягивая лакомство. – Отец про тебя не забыл.
И девчонка ела этот хлеб, который казался ей слаще любого пирога. А Игнат доставал нож и из небольшого березового чурбачка начинал вырезать птицу. Нож в его огромных руках казался игрушечным, но работал он ловко. И вскоре на ладонь Марии ложился маленький деревянный аист с тонкими крыльями.
– Держи, дочка. Аист — он счастье приносит. Ты только не сердись на мачеху-то. Время сейчас тяжелое, все мы от работы дичаем. Человек не тем силен, что кричит, а тем, что сердце не теряет.
И Мария бережно прятала деревянную птичку под свой матрас из сухой соломы, согретая этими словами на много дней вперед. А морозными ночами, когда изба выстужалась, отец тихонько подходил к её лавке у печи и укрывал своим старым, теплым овчинным тулупом. И под этим тулупом, пахнущим рожью, дегтем и отцовским потом, Марии снились самые светлые сны.
Но осенью 1929 года случилось событие, которое едва не закончилось трагедией.
Весь день лил холодный, затяжной дождь. Небо висело над Вихровкой серой рваной простыней. К вечеру поднялся сильный ветер, и на деревню спустился густой, как парное молоко, туман со стороны Чертова мха. Коровы возвращались с пастбища сами, но молодая пестрая телка, которую Акулина берегла пуще глаза, в стаде не появилась.
– Как же так, а? – запричитала мачеха, вбегая в избу. – Пропала телка! Верно, на болото ушла, дурная.
Она повернулась к одиннадцатилетней Марии, которая только что принесла охапку мокрого хвороста для печи. Лицо Акулины было бледным от злости и страха за скотину.
– Чего стоишь, как вкопанная? – накинулась она на девочку. – Иди на болото, ищи паршивку! Без телки домой не возвращайся, убью!
– Так темно же уже, матушка, – тихо прошептала Мария, испуганно глядя в окно, за которым сгущались сумерки. – И туман на Чертовом мху...
– Иди, говорю! – крикнула Акулина и вытолкнула девочку на мокрое крыльцо, захлопнув за ней тяжелую дверь.
И делать было нечего. Мария поправила промокший платок и пошла по раскисшей дороге в сторону леса. Холодная вода сразу залилась в старые лапти, ноги заскользили по грязи. А на болоте уже хозяйничала ночь. Туман клубился между кривыми березами, цепляясь за кочки, и Марии казалось, что из темноты на нее смотрят злые болотные чудища.
Она звала телку, но голос её, слабый и дрожащий, тонул в шуме ветра. Девчушка промокла до ниточки, пальцы на ногах онемели от холода. Она споткнулась о гнилую корягу и упала в ледяную жижу. Страх, огромный и липкий, сдавил горло. Мария поняла, что потеряла дорогу. Кругом были только черные кочки и качающиеся под ветром камыши. Она села под старой березой, прижала колени к груди и тихо заплакала, уткнувшись лицом в мокрый подол рубахи. Ей казалось, что она замерзнет здесь, на этом холодном болоте, и никто никогда её не найдет.
А дома в это время вернулся с работы Игнат. Он умылся у порога и сел за стол.
– А где Маша-то? – спросил он, оглядывая избу. Степки и Гальки тоже не было видно, они спали на печи.
Акулина суетилась у шестка, не поднимая глаз на мужа. Она молча поставила перед ним миску с холодной картошкой.
– На болото ушла. Телку искать, – буркнула она, стараясь говорить безразлично. Да только руки её заметно дрожали, когда она ухват брала.
Игнат замер. Он медленно поднялся из-за стола, и лицо его стало страшным, темным, как грозовая туча.
– Ты с ума сошла, женщина? – глухо пробасил он, шагнув к ней. – На дворе ночь, туман такой, что вытянутой руки не видать. Чертов мох её засосет и не заметит!
– Так корова же... – попыталась оправдаться Акулина, но осеклась под тяжелым взглядом мужа. Ей впервые стало по-настоящему страшно. Она поняла, что из-за своей злости и жадности могла погубить ребенка.
Игнат не стал слушать. Он схватил тулуп, фонарь и выбежал из хаты, громко хлопнув дверью.
Он бежал по болоту, проваливаясь по колено в ледяную жижу, и кричал во всю силу своих легких:
– Маша! Дочка! Маша-а-а!
Мария уже засыпала от холода, когда сквозь шум ветра до неё донесся знакомый голос. Она попыталась крикнуть в ответ, но из горла вырвался лишь слабый стон. Но Игнат, ведомый отцовским сердцем, шел прямо на этот звук. Луч его фонаря выхватил из тумана маленькую фигурку, съёжившуюся под березой.
Отец бросился к ней, упал на колени прямо в грязь и прижал девочку к себе. Он укутал её в свой теплый сухой тулуп, поднял на руки и понес домой. Мария прижалась щекой к его колючей бороде, чувствуя, как тепло возвращается в её замерзшее тело. Она знала — пока отец рядом, с ней ничего не случится.
Когда они вернулись, Акулина сидела у порога, бледная как полотно. Она вскочила, глядя на мокрого мужа и притихшую девочку в его руках. Игнат молча прошел мимо нее, бережно уложил дочь на печь и только тогда повернулся к жене.
– Еще раз пальцем её тронешь или одну в лес отправишь — из хаты выгоню, – тихо, но так, что стекла в окнах зазвенели, сказал он. – Своих детей бережешь, а мою сжить со свету решила? Не бывать этому.
Акулина промолчала, только губы её еще сильнее сжались. С тех пор она больше не рисковала открыто обижать Марию, хотя любви в её сердце так и не появилось.
Вот уже прошло несколько лет после той страшной ночи на болоте.
Август 1932 года выдался щедрым на тепло и солнце. Воздух над Вихровкой дрожал от зноя, пахло спелой рожью и сухими травами. Четырнадцатилетняя Мария стояла на высоком песчаном обрыве над рекой Припятью. Она заметно вытянулась за это лето, стала стройной, как молодая березка. Светлые волосы её, выгоревшие на солнце почти добела, были заплетены в тугую косу, а голубые глаза смотрели на речную гладь спокойно и мудро.
Она держала в руках охапку синих цветов льна, которые собрала на колхозном поле. В те годы жизнь в деревне стала меняться: образовывались первые колхозы, у людей забирали лошадей, на полях появились диковинные машины. Да только земля оставалась все той же — тяжелой, требующей мозолей и терпения.
Мария посмотрела на раскинувшуюся внизу деревню. Вон там, среди старых сосен, виднелась потемневшая крыша их избы. Из трубы вился легкий дымок — мачеха пекла хлеб. Мария знала, что сейчас вернется домой, и её снова ждет бесконечная работа: нужно подоить корову, помыть полы, помочь на огороде.
Да только внутри у неё больше не было прежней детской обиды. Она научилась находить радость в малом. В том, как по утрам поют птицы в лесу, как красиво цветут льняные поля, покрывая землю синим ковром, как аисты на крыше в хатах выводят своих птенцов. Она выросла сильной и выносливой, готовой к любым трудностям.
Мария прижала к груди синие цветы и тихо прошептала:
– Ничего. Справимся. Будем жить.
В её юном сердце не было великих мечтаний о далеких городах или богатой жизни. Она хотела лишь одного — чтобы когда-нибудь у неё был свой собственный дом. Теплый, просторный дом, где будет пахнуть свежим хлебом, где никто не назовет ребенка лишним ртом и где любовь не нужно будет заслуживать тяжелым трудом.
Она еще не знала, какие испытания готовит ей судьба, какие грозы пронесутся над её родной землей и сколько слез ей еще придется пролить. Но сейчас, стоя на обрыве под теплым летним ветром, Мария улыбалась. Она верила, что жизнь обязательно будет хорошей.
Конец первой главы. Продолжение читайте здесь.