Над Мастрюковскими озерами плыл густой сизый дым. Июль 1979 года выдался невероятно жарким, но здесь, под тяжелыми кронами вековых сосен, царила благословенная прохлада. По всему песчаному берегу, насколько хватало глаз, пестрели брезентовые палатки Грушинского фестиваля. В воздухе стоял густой аромат хвои, смешанный с запахом тушенки и крепкого чая с дымком, который кипятили в закопченных котелках. Девятнадцатилетняя студентка Галя сидела на брошенной прямо на землю телогрейке, подтянув острые коленки к подбородку. Ее короткие русые волосы трепал легкий волжский ветер.
А вокруг пела молодость. И тысячи голосов сливались в один, когда со сцены-гитары, покачивающейся на воде, звучали знакомые аккорды. Галя приехала сюда с подружками, вырвавшись из душного города навстречу свободе. Но всё изменилось в тот вечер, когда к их костру подошел он.
Игорь возник из темноты, словно лесной дух. Высокий, под метр восемьдесят пять, в выцветшей брезентовой штормовке, пропахшей ветрами и дорогами. Его кудрявые темные волосы спадали на лоб, а на плече висела старая, потертая по краям гитара. Он просто сел рядом, кивнул девчонкам, тронул струны, и мир вокруг Галины перестал существовать.
Игорь запел Визбора. Его глубокий, немного с хрипотцой голос выводил: «Милая моя, солнышко лесное, где, в каких краях встретишься со мною...». Галя слушала, не смея пошевелиться. Искра между ними пробежала мгновенно, горячая и неотвратимая, как степной пожар. Весь тот месяц они почти не расставались. Были сплавы по горным рекам, ночные дежурства у костра, долгие разговоры о смысле жизни под звездным небом. Игорь казался ей героем романов — смелым, независимым, презирающим мещанский быт и накопительство. Он говорил о покорении Урала, о песнях Городницкого, о том, что главное в человеке — это его внутренняя свобода. И Галя, завороженная этой свободой, влюбилась без оглядки.
Прошло семь лет.
Галя тяжело опустилась на табуретку в крошечной кухне однокомнатной квартиры. За окном занимался стылый ноябрьский рассвет 1986 года. В раковине громоздилась гора немытой посуды, а над головой, словно белые флаги сдавшейся армии, висели мокрые пеленки. В воздухе стоял тяжелый, едкий запах коричневого хозяйственного мыла, смешанный с кисловатым душком срыгнутого детского молока.
Да, романтика разбилась о быт стремительно и безжалостно. Свадьбу сыграли скромную, студенческую, еще в восемьдесят втором. А потом пошли дети. Анечке сейчас было два года, маленькому Роме — едва исполнился год. Погодки. Галя крутилась как белка в колесе, не замечая ни смены времен года, ни собственного отражения в зеркале. Короткие русые волосы теперь всегда были собраны в небрежный хвост, а под глазами залегли глубокие темные тени.
Она посмотрела на часы. Половина шестого утра. Пора собираться. Галя накинула старое пальто, тихо, чтобы не разбудить детей, приоткрыла дверь в комнату. В тесноте, среди кроваток, на разложенном диване мирно спал Игорь. Он спал сладко, разметав во сне свои темные кудри.
А Гале предстояло идти на мороз. Очередь за молоком у продуктового магазина собиралась рано. Если прийти к семи, синих бутылок с крышечками из фольги могло уже не достаться. Она взяла авоську с пустой тарой и вышла в стылый подъезд. Стеклотара глухо звякала в сетке, отмеряя шаги ее ушедшей молодости.
Игорь словно застрял в том самом семьдесят девятом году. Он работал младшим научным сотрудником в закрытом НИИ, получая свои стабильные сто пятнадцать рублей. Зарплата МНС была курам на смех, этих денег катастрофически не хватало на семью из четырех человек. Галя штопала детские колготки, перешивала свои старые платья, выгадывала копейки на дешевую суповую кость на рынке. Но Игорь не замечал нищеты. Для него деньги были «мещанской грязью». Все свои выходные он по-прежнему проводил в походах с друзьями или пропадал на кухне, бренча на той самой старой гитаре и распевая бардовские песни, пока Галя за стенкой безуспешно пыталась убаюкать плачущих от коликов детей.
К обеду дети разболелись. У Ромы поднялась температура, Анечка капризничала и терла красные глазки. Галя металась между кроватками с мокрым полотенцем. В холодильнике было пусто. От получки осталось три рубля. Ни нормального мяса, ни фруктов для больных малышей. В груди Галины свернулся тяжелый, колючий комок отчаяния. Ей было жаль себя, жаль своих бледных детей, жаль этих бесконечных дней, похожих один на другой как две капли воды.
Входная дверь хлопнула около семи вечера. Галя вздрогнула. В прихожую ввалился Игорь — румяный с мороза, веселый, пахнущий свежим ветром и крепкими сигаретами. В его глазах плясали счастливые огоньки. На нем была все та же выцветшая штормовка.
— Галюня, я дома! — громко крикнул он, стряхивая снег с ботинок.
— Тише ты! — зашипела Галя, выскочив из комнаты. — Дети горят, температуру только сбила.
Игорь виновато улыбнулся, но радость на его лице не потускнела. Он прошел на кухню, налил себе чаю из остывшего чайника.
— Слушай, тут такое дело, — начал он, глядя куда-то поверх ее головы, в свои далекие мечты. — Мы с Серёгой и парнями маршрут согласовали. На Приполярный Урал. Категория сложности — высшая. Ухожу в понедельник, на две недели.
В кухне повисла звенящая тишина. Галя медленно опустила руки. Мокрое детское полотенце со стуком упало на линолеум.
— Куда ты уходишь? — глухо переспросила она.
— На Урал, Галь. Да мы на две недели всего! Ты не переживай, я отгулы на работе взял. Представляешь, перевалы, снег, проверка на прочность...
И тут Галю прорвало. Словно лопнула туго натянутая струна, которая держала ее все эти годы.
— На Урал?! — ее голос сорвался на крик, тонкие руки задрожали. — Проверка на прочность?! А здесь у тебя не проверка на прочность, Игорь?!
— Галя, ну чего ты начинаешь... — он попытался отмахнуться, как всегда отмахивался от бытовых проблем.
— Нет, это ты послушай! — она шагнула к нему, бледная, страшная в своем отчаянии. — Дома жрать нечего! У детей температура под сорок! Роме нужны витамины, Ане нормальное питание, а ты получаешь свои копейки и живешь так, будто тебе снова двадцать!
Игорь нахмурился, его лицо обиженно вытянулось.
— Я наукой занимаюсь, а не спекуляцией. И вообще, не в деньгах счастье. Мы же с тобой презирали мещанство, помнишь?
— Какое к черту мещанство! — Галя ударила кулаком по столу, так что звякнули пустые чашки. — Твоя гитара детей не накормит! Ты остался мальчишкой! Вечным студентом в своей драной штормовке!
Она бросилась в прихожую. Распахнула шкаф и принялась лихорадочно выкидывать на пол его вещи — свитера, штормовку, тяжелые походные ботинки.
— Уходи! Слышишь? Прямо сейчас уходи к своему Серёге, на свой Урал, куда хочешь! Я подаю на развод! Я больше не могу тянуть вас троих на себе!
Галя тяжело дышала. Слезы душили ее, но она сглотнула их, гордо подняв подбородок. Она ожидала, что он начнет спорить. Ожидала крика, оправданий, может быть, даже извинений. Но Игорь не стал оправдываться.
Его лицо вдруг стало непроницаемым, чужим и холодным. Он молча опустился на колени, методично, привычными движениями туриста начал укладывать вещи в свой старый брезентовый рюкзак. Свернул свитер, бросил запасные носки. Молния на рюкзаке с сухим треском застегнулась.
Он встал, закинул тяжелый рюкзак на плечо. В углу кухни, прислоненная к стене, стояла его старая гитара.
— Гитару свою забрать не забудь! — крикнула ему вслед Галя, чувствуя, как дрожат губы.
Но Игорь не посмотрел на гитару. Он взялся за ручку двери.
— Прости, что не оправдал твоих надежд, — ровным, лишенным эмоций голосом произнес он. — Деньги пришлю.
Дверь тихо закрылась за его спиной. Щелкнул замок. Галя осталась стоять в пустой прихожей. Тишина в квартире вдруг стала оглушительной. Женщина медленно сползла по стене прямо на грязный коврик для обуви. Она обхватила колени руками и глухо, беззвучно зарыдала, пряча лицо в ладонях от страшной усталости, от горькой обиды и от того, что где-то далеко, на Мастрюковских озерах, навсегда осталась девятнадцатилетняя девчонка, которая верила в любовь под звуки гитары.
Конец первой части. Продолжение истории читайте здесь.
Подпишитесь, чтобы не пропустить и другие захватывающие истории, которые читаются сердцем ❤️