Лето катилось к закату, но тепла в нем больше не было. Воздух над Вихровкой сделался сухим, пыльным и горьким от далеких гарей. В августе, гораздо раньше положенного срока, улетели буслы. Их гнездо на старой липе у дома Игната опустело в один день. Птицы долго кружили над деревней, тревожно клекотали, словно звали кого-то за собой, а потом снялись и растаяли в мутной предгрозовой синеве. Старики, глядя на опустевшую липу, только молча крестились. Все знали: если буслы бросают гнезда до Спаса — ждать большой беды.
Вы читаете продолжение второй главы.
Фронт катился на восток где-то за лесами. По ночам земля под Вихровкой тихо дрожала, и этот глухой, утробный гул, шедший из самых недр, не давал спать. Люди не гасили лампы, сидели в темноте на сундуках, прислушиваясь к каждому шороху за окном.
Днем вся деревня копала укрытия. На задах огородов, в глубоких канавах старики и женщины рыли глубокие щели и землянки, перекрывая их в два наката сосновыми бревнами и засыпая сверху сухой землей с дерном. Мария тоже работала, не разгибая спины. Носила на плечах тяжелые сосновые плахи, таскала воду для замеса глины, а сама ни на шаг не отпускала от себя мальчиков. Петрик, которому шел пятый год, крепко держал за руку двухлетнего Алеся. Малыш плохо понимал, почему мама больше не пускает их играть на улицу, и только испуганно прижимался к старшему брату всякий раз, когда с запада доносился очередной раскат тяжелого грома.
– Мама, а тятя скоро приедет? – спрашивал Петрик, заглядывая Марии в глаза. – Картошку уже скоро копать, а его все нет. Он же обещал.
– Скоро, сынок, скоро, – отвечала Мария, пряча лицо в платке, чтобы сын не видел, как судорожно сжимаются её губы. Она брала на руки грудную Ганночку, прижимала её к высохшей груди и тихо качала, молясь только об одном: чтобы Василий был жив.
Немцы пришли в Вихровку в сухой и пыльный полдень.
Сначала с запада, со стороны старого тракта, донесся резкий, рвущий уши треск моторов. На деревенскую улицу ворвались тяжелые мотоциклы с колясками, поднимая серые клубы пыли. На них сидели люди в серо-зеленых мундирах, в глубоких касках, закрывавших лбы. Собаки в деревне зашлись неистовым лаем, но один короткий, сухой выстрел у околицы оборвал этот лай, и в Вихровке воцарилась страшная, мертвая тишина. Жители замерли за занавесками своих изб, боясь дохнуть.
Чужие солдаты вели себя как хозяева. Они бесцеремонно заходили во дворы, ловили кур, забирали яйца и парное молоко. Для своего постоя офицеры выбрали новую хату Марии — самую крепкую, сосновую, стоявшую прямо на перекрестке, откуда хорошо просматривался и шлях на местечко, и дорога к реке.
Мария стояла посреди своего двора, прижимая к себе испуганных детей, когда на порог её дома вышел немецкий офицер с переводчиком — невзрачным сутулым мужчиной в помятом пиджаке. Офицер брезгливо оглядел чистый двор, аккуратные грядки, молодую яблоньку у крыльца и что-то коротко бросил переводчику.
– Выселяться, – хрипло выкрикнул переводчик, даже не глядя на Марию. – Живо! Здесь будет немецкий штаб. Десять минут на сборы.
– Господин хороший, – голос Марии сорвался на шепот, дыхание перехватило от ужаса. – Куда же я пойду? У меня трое маленьких, грудная дочка на руках... Муж на фронте, хату только отстроили...
Переводчик даже не дослушал. Он грубо толкнул Марию в плечо, так что она едва удержалась на ногах, не выронив Ганночку.
– Быстро, кому сказано! Не уйдешь сама — солдаты помогут.
И солдаты действительно помогли. Двое рослых немцев вошли в хату и принялись выбрасывать на пыльную землю нехитрые пожитки молодой семьи. С глухим стуком упала на землю деревянная колыбель, которую Василий так бережно ладил долгими зимними вечерами. Следом полетели узлы с детским бельем, глиняные горшки, шерстяное одеяло. Один из солдат, проходя мимо, наступил тяжелым кованым сапогом на маленького деревянного коня — любимую игрушку Алеся. Игрушка с сухим треском раскололась пополам.
Алесь громко, обиженно заплакал, потянувшись к обломкам. Петрик, побледнев, загородил брата собой, судорожно вцепившись ручонками в его плечи. Мария молча, с каменным лицом, опустилась на колени. Она не проронила ни слезинки, только пальцы её побелели, когда она собирала в узел разбросанные по грязи детские вещи. Завязав концы холстины, она взяла Ганночку на одну руку, другой обняла сыновей и медленно пошла прочь со своего двора, не оборачиваясь.
Они поселились в старой избе Игната. В тесной, темной хате теперь ютились шесть человек. Места не хватало, спали на полу, постелив старые тулупы и солому. Каждый день превратился в сплошное ожидание беды. Из дома нельзя было выйти без разрешения новых хозяев деревни, у ворот то и дело слышалась чужая речь, тяжелые шаги патрулей.
Дети чахли на глазах. Изголодавшиеся, бледные, они почти не выходили на свет. Петрик, несмотря на свои четыре года, повзрослел за эти недели на целую жизнь. Он больше не просил игрушек, не бегал по двору. Вечерами он садился рядом с маленьким Алесем на соломенную подстилку, обнимал его за худые плечи и тихо, шепотом рассказывал ему сказки про буслов, которые обязательно вернутся весной и принесут им много хлеба.
Мария таяла, как восковая свеча. От постоянного страха, недосыпания и голода у неё почти пропало молоко. Ганночка плакала все чаще — тихо, жалобно, похожая на маленького голодного котенка. Мария поила её теплой водой с сахаром, но это не помогало. А в начале сентября у девочки начался сильный жар. Малышка горела, как уголек, прерывисто дышала, а губы её совсем побелели.
– Маша, надо к фельдшеру в местечко идти, – тихо сказала Акулина, потрогав лобик внучки. – Не выдержит девка. Сгорит к ночи.
– Дороги перекрыты, Акулина, – хмуро отозвался из угла Игнат, не поднимая головы от разбитого сапога, который пытался починить. – На перекрестке патруль стоит. Не пустят её.
– А я лесом пойду, – твердо произнесла Мария, поднимаясь на ноги. Глаза её лихорадочно блестели. – Тропками, через болото. Там немцев нет. Мне только капли датского короля взять у фельдшера, или трав каких... Не могу я смотреть, как она умирает.
– Мальцов оставь тут, – глухо добавил отец. – Тяжело тебе с тремя будет. Пять верст в одну сторону, да назад столько же. Не дойдешь, коли патруль заметит. Мальчишек мы с Акулиной припрячем в землянке, если что.
Мария подошла к сыновьям. Петрик смотрел на неё своими глубокими, не по-детски серьезными серыми глазами.
– Мама, ты Ганночку лечить пойдешь? – тихо спросил он.
– Да, мой хороший. Я быстро. До вечера вернусь. Слушайся дедушку и бабушку, Алеську береги.
– Я сберегу, мама. Я ведь уже большой, – прошептал мальчик.
Мария крепко, до боли прижала к себе сыновей, поцеловала их теплые макушки. Если бы она знала тогда, если бы только могла предположить, что видит их в последний раз, она никогда бы не переступила порог этой хаты. Но судьба вела её своей страшной дорогой, не оставляя выбора.
Она уходила ранним утром, когда над болотами еще стоял густой, холодный туман. Ганночку Мария обернула в теплую шерстяную шаль, крепко прижав к груди.
Лесная тропа была сырой и скользкой. Мария шла быстро, почти бежала, поминутно оглядываясь и прислушиваясь к каждому шороху векового ельника. Ноги утопали во влажном мху, ветки царапали лицо, но она не замечала боли. В голове стучала только одна мысль: успеть, только бы успеть до темноты.
В местечке ей повезло. Старый фельдшер, чудом оставшийся в своей разоренной амбулатории, молча выслушал её, покачал головой и протянул маленький темный флакончик с лекарством и бумажный пакетик с сушеной ромашкой.
– Дай ей три капли, дочка. И теплой водой пои. Должно отпустить, – тихо сказал старик, глядя на неё с глубокой жалостью.
Обратный путь показался Марии еще длиннее. День клонился к вечеру, солнце садилось за верхушки сосен, окрашивая небо в тревожный, багровый цвет. Мария уже миновала болотную гать и вышла на лесную опушку, откуда до Вихровки оставалось не больше версты, как вдруг впереди раздался странный, глухой звук.
Это не был гром. Это были частые, сухие щелчки, похожие на треск сухих сучьев в костре, только более злые и частые. А следом за ними со стороны деревни донесся протяжный, страшный крик — так кричат сотни людей, охваченных смертным ужасом.
Мария замерла, дыхание перехватило, сердце заколотилось в груди, словно безумное. Она прижала заснувшую Ганночку крепче и бросилась вперед, не разбирая дороги. Ветки били её по лицу, она падала, поднималась, снова бежала.
Выбежав на пригорок, откуда открывался вид на деревню, Мария остановилась. Над Вихровкой поднимался огромный, жирный столб черного дыма. Он рос на глазах, закрывая собой закатное солнце. Ветер донес до нее приторный, сладковатый запах гари, от которого тошнота подступила к горлу. Небо над селом покраснело, но это был не закат — это горели сухие соломенные крыши изб. Там, где еще утром стояла тихая деревня, теперь бушевало сплошное море огня.
Мария не помнила, как бежала эту последнюю версту. Она не шла — она летела, спотыкаясь о корни, теряя платок.
Когда она ворвалась на окраину Вихровки, пожар уже догорал. Деревни больше не было. Не было заборов, не было яблоневых садов, не было хат. На месте некогда оживленной улицы лежала черная, дымящаяся пустыня. Из куч пепла и углей торчали только обгоревшие кирпичные печные трубы. Они высились над пепелищем, словно ровные ряды каменных могильных крестов на заброшенном кладбище.
В воздухе висела страшная, оглушающая тишина. Не слышно было ни криков, ни плача, ни лая собак. Только ленивый треск догорающих бревен да тихий шорох осыпающейся золы.
Мария бросилась к тому месту, где стоял дом её отца.
От избы остался только полуразрушенный фундамент и груда раскаленных кирпичей от печи. Земля вокруг была покрыта слоем серого, еще теплого пепла.
– Петрик! Алеська! Тятя! – закричала она, но голос её прозвучал слабо, глухо, растворяясь в этой мертвой тишине.
Она упала на колени прямо в горячую золу, не чувствуя, как тлеющие угли обжигают пальцы. Мария судорожно принялась разгребать пепел руками. Под слоем гари она нашла обгоревший синий клочок — это был рукав от маленькой рубашки Алеся. Рядом, вмятая в землю тяжелым сапогом, лежала обугленная головка того самого деревянного коня, которого раздавил немецкий солдат.
Она поняла все в один миг. Немцы согнали всех жителей — стариков, женщин, детей — в большой колхозный амбар на краю села и подожгли его. И никто не спасся. Ни её тихий, сутулый отец, ни строгая Акулина, ни её маленькие, светлые мальчики, которые так ждали отца к осени.
Мария подняла голову к потемневшему небу. Из груди её вырвался такой страшный, нечеловеческий крик, какого никогда не слышали эти полесские леса. В этом крике не было слов — только дикая, рвущая душу боль матери, у которой за один час отняли все, ради чего она жила. Этот крик был так силен и страшен, что маленькая Ганночка, лежавшая в траве у забора, мгновенно замолчала, словно испугавшись материнского безумия.
Мария упала лицом в пепел рядом с обгоревшей игрушкой. Силы покинули её. Ей безумно захотелось остаться здесь, лечь на эту теплую, мертвую землю, закрыть глаза и никогда больше не просыпаться. Зачем жить дальше? Зачем дышать этим горьким дымом, когда её мальчики, её маленькие защитники, превратились в горсть серой пыли?
Она лежала неподвижно, и холодный осенний ветер уже начинал заносить её волосы легкой серой золой.
Но вдруг из придорожной травы донесся тихий, слабый писк. Ганночка проснулась. Лекарство подействовало, жар спал, и теперь девочка плакала от голода — тонко, настойчиво, требуя материнского тепла.
Этот плач, словно удар бича, вернул Марию к реальности. Она вздрогнула, открыла глаза. Пепел запорошил лицо, рот был горьким от сажи. Но ребенок плакал.
Мария медленно, с трудом приподнялась на руках. Она посмотрела на свои черные, обожженные ладони, потом повернула голову в сторону плача. Там, среди зеленой травы, не тронутой огнем, лежал её ребенок. Единственная ниточка, связывавшая её с Василием. Последнее, что осталось от её разрушенного мира.
– Я здесь, доченька. Я здесь, – хрипло прошептала Мария.
Она поднялась, шатаясь, словно пьяная, подошла к ребенку и бережно взяла Ганночку на руки. Вытерев черные пальцы о край уцелевшего подола, она прижала девочку к себе. Изголодавшаяся малышка мгновенно уткнулась в её грудь, тихонько причмокивая. И чудо произошло: в высохшей груди Марии, повинуясь великому материнскому инстинкту спасения, снова появилось молоко.
Мария огляделась вокруг. Темнело. На месте пожарища поднимался холодный ночной туман. Оставаться на пепелище под открытым небом было нельзя.
Она вспомнила про землянку, которую они с отцом успели выкопать на самом краю огорода, у глубокого болотного рва. Мария пошла туда, едва переставляя ноги.
Вход в землянку был засыпан сухими ветками и дерном, но сами сосновые накаты уцелели от огня — земля спасла укрытие. Мария аккуратно отодвинула ветки, прижимая Ганну к груди, и спустилась по земляным ступеням вниз, в сырую, холодную темноту.
Здесь пахло сырой глиной, сосновой корой и увядшей травой. Мария опустилась на постеленную на земляном полу солому, укутала дочь потеплее и прижала её к себе.
Над разрушенной Вихровкой кружились редкие искры, уносясь в холодное осеннее небо. Мария осталась одна с грудным ребенком на руках в темной яме, посреди сожженной земли, лицом к лицу с огромной, безжалостной войной.
Конец третьей главы. Продолжение читайте здесь.