Читаем сердцем. Эхо нашей юности

Весна тысяча девятьсот восемьдесят девятого года выдалась в провинции ранней, но какой-то нерешительной. Вроде бы и снег сошел, и воробьи чирикали у луж, а солнце грело робко, словно экономило тепло по талонам. В кабинете конструкторского отдела НИИ «Промстройпроект» пахло старой ватманской бумагой, аммиаком от светокопий и едва уловимо — французскими духами. Духи были настоящие, «Climat». Ими пахла Лариса. Света сидела за своим кульманом, старательно выводя тушью спецификацию к чертежу. Русые волосы до плеч она заколола простой пластмассовой заколкой, чтобы не падали на глаза...

Конец ноября в две тысячи восемнадцатом году выдался глухим, черным и злым. Дачный сезон давно завершился, соседние участки стояли пустыми, заколоченными, словно брошенные после эвакуации. Вера поехала на свои шесть соток в среду, на первой электричке. Ей не давала покоя мысль, что она забыла слить воду из бочек и укрыть розы лапником. Ее вечная, въевшаяся в подкорку потребность всё контролировать, всё доводить до идеала погнала ее за сорок километров от города под низким, набрякшим свинцом небом...

И снова потянулись годы, только теперь они не летели фабричными катушками, а тянулись медленно, как густой липовый мед. В две тысячи четырнадцатом году Вере исполнилось пятьдесят пять. Фабрика, вытянувшая из нее все жилы, осталась позади, выдав на прощание скромную пенсию и грамоту в пластиковой рамке. Вы читаете продолжение второй части. Первая часть. Теперь главным смыслом, полем боя и единственной точкой контроля в ее жизни стали классические шесть соток. Дача в старом СНТ заменила ей всё. Майским утром Вера стояла на коленях между грядок, яростно выдирая с корнем упрямый вьюнок...

И годы покатились, словно тяжелые фабричные катушки с суровыми нитками — монотонно, надрывно, без единой остановки. Вере исполнилось двадцать шесть, но в старом треснувшем зеркале на неё смотрела уставшая женщина с глубокими тенями под глазами...