Солнце палило нещадно, выжигая луговую траву до желтизны. В тот июньский полдень 1936 года вся Вихровка была на сенокосе, и воздух над рекой Припятью казался густым, дрожащим от зноя и сладкого запаха скошенной клеверины. Мария шла к колодцу-журавлю, тяжело ступая босыми ногами по пыльной дороге. Плечи её горели под старой рубахой, а пальцы ныли от деревянных грабель, которыми она с самого утра ворошила тяжелые прокосы.
Вы читаете продолжение первой главы.
И вдруг у колодца она увидела Василия.
Он стоял без картуза, в расстегнутом вороте холщовой рубахи, и ловко вытягивал из глубины обледенелое ведро. Русые кудри его намокли от пота, а на широких плечах играли солнечные блики. И Василий, заметив подошедшую девушку, улыбнулся так открыто и весело, что Мария невольно остановилась, смущенно поправляя выбившиеся из-под платка светлые волосы.
– Устала, Машутка? – негромко спросил он, протягивая ей ведро, по бокам которого стекали прозрачные холодные капли. – На, испей водицы, прямо из самого ключа брал.
– Спасибо, Вася, – тихо ответила Мария, принимая тяжелую посудину своими тонкими запястьями.
И она пила мелкими глотками, чувствуя, как ледяная влага обжигает губы. А Василий не отводил от неё глаз, но смотрел не так, как другие деревенские парни, которые оценивали девчат только по силе в работе. В его теплом взгляде было что-то другое, непривычное для Марии, не знавшей ласки с самого детства.
– Ты бы отдохнула в теньке под яблоней, – негромко сказал парень, забирая пустое ведро. – А то упадешь прямо в борозду, кто тогда за тебя норму робить будет?
– Нельзя мне, – вздохнула Мария, утирая лоб рукавом. – Акулина увидит, шуму на всю улицу поднимет. Скажет, опять прохлаждаюсь.
– Да пусть себе кричит, – весело отмахнулся Василий. – А ты не бойся, я в обиду не дам.
И с того самого дня жизнь Марии незаметно покатилась по новой, неведомой ранее дорожке.
А вечерами, когда сумерки опускались на Вихровку и в избах зажигались редкие керосиновые лампы, Василий стал приходить к её калитке. Он не искал шумных компаний в клубе, где мужики спорили о тракторах и новых колхозных трудоднях. Вместо этого он молча ждал Марию у забора, прислонившись спиной к темным бревнам. И каждый раз у него находилось для неё какое-то простое утешение.
Однажды он принес ей жестяной гребень, купленный у заезжего старьевщика в местечке. Гребень был совсем простенький, с мелкими зубьями, но для Марии, которая всю жизнь причесывалась обломком старой отцовской расчески, он показался настоящим сокровищем. В другой раз он протянул ей на широкой ладони горсть спелой, пахнущей солнцем лесной земляники, бережно завернутой в зеленый лист лопуха.
– Ешь, Маша, она сладкая, на вырубке собирал, – негромко говорил он.
И Мария ела ягоды, чувствуя, как в груди тает давняя зимняя стужа, поселившаяся там еще в детстве под холодным взглядом мачехи. Василий помогал ей во всем: то дров наколоть на заднем дворе, то тяжелую кадушку с водой из колодца дотащить. Игнат смотрел на это молча, только в его седой бороде пряталась редкая, одобрительная улыбка. Да и Акулина теперь лишь сухо поджимала губы, но перечить взрослому работящему парню не решалась.
А осенью, когда с полей убрали последний лен и в амбары засыпали колхозное зерно, сыграли свадьбу.
Свадьба была небогатая, деревенская. И на столах дымилась простая вареная картошка, лежали пироги с капустой да соленое сало. Мужики шумно пили крепкий домашний самогон, запевая протяжные полесские песни о доле и дожде. Игнат подошел к молодым перед самым благословением. Руки его, привыкшие к топору и плугу, заметно дрожали, когда он протягивал Марии круглый каравай ржаного хлеба.
– Живите мирно, дети, – глухо пробасил он, глядя на дочь. – Ты, Василий, береги её. Натерпелась девка в девках-то.
– Не сомневайся, дядька Игнат, – твердо ответил Василий, крепко сжав ладонь молодой жены. – Свою хату построю, и Маша у меня никогда больше чужого взгляда бояться не будет.
И Акулина подошла, протянула Марии отрез простого ситца на платье, проговорив сухо, но без привычной злобы:
– Ну, будь хозяйкой в своем доме. Дело это нехитрое, коли голова на плечах есть.
И потянулись годы, которые Мария потом всю жизнь вспоминала как одно долгое, солнечное лето.
Но легкой эта жизнь не была, и трудились они с Василием до седьмого пота. Новая хата требовала рук, и Василий каждую свободную минуту после колхозной работы проводил на строительстве. Он сам валил сосны в лесу, сам тесал бревна, пахнущие сладкой смолой, сам крыл крышу камышом. И Мария помогала ему как могла: месила глину с соломой для обмазки стен, белила печь, сажала молодой сад у крыльца.
А в 1937 году у них родился первенец — Петрик.
И жизнь Марии наполнилась новыми, радостными заботами. Через два года на свет появился кругленький и спокойный Алесь. А в мае 1941 года, когда на яблонях распустились первые нежные цветы, Мария родила дочку Ганночку.
Да только уставала она неимоверно. И по вечерам, когда дети наконец засыпали в деревянной колыбели, у нее едва хватало сил доползти до постели. Но Василий всегда был рядом. Он часто вставал ночью к плачущему младенцу, качал его на руках, давая жене поспать лишний часок перед трудной колхозной сменой.
– Спи, Машутка, я сам покачаю, – тихо шептал он, накрывая её ноги старым овчинным тулупом.
И Мария засыпала со счастливой улыбкой, зная, что она больше не одна в этом огромном мире. По субботам они топили баню, и Василий со смехом купал мальчишек в большом деревянном корыте, брызгая водой на бревенчатые стены. Петрик весело визжал, а маленький Алесь только хлопал глазами, пуская пузыри.
А днем была работа в колхозе. И Мария трудилась на льняных полях, где синие цветы колыхались под ветром до самого горизонта. В правлении колхоза установили черную тарелку радио, из которой иногда раздавались бодрые песни и далекие голоса из Минска и Москвы. Мужики часто собирались там в обеденный перерыв, курили самосад и спорили о новых тракторах, которые обещали прислать со станции.
Но в последнее время разговоры у правления стали другими, тревожными. И редкие письма, приходившие из города от родственников, приносили нехорошие вести. Говорили, что на границе неспокойно, что за рекой Буг немцы стягивают войска.
– Нас не тронут, – уверенно говорил на посиделках председатель колхоза. – Сила у нас великая, побоятся соваться.
И Василий дома старался не показывать Марии своей тревоги. Он только иногда подолгу молчал, глядя на огонь в печи, да крепче обычного прижимал к себе сыновей, когда те забирались к нему на колени.
То утро 22 июня 1941 года выдалось необычайно жарким и душным.
И солнце с самого рассвета раскалило крыши изб, обещая тяжелый, знойный день. Мария возилась на огороде, пропалывая молодую капусту, когда со стороны центральной улицы донесся странный, нарастающий гул. Это не был обычный будничный шум. И в этом звуке слышался общий, испуганный крик многих голосов.
Она выпрямилась, вытирая руки о передник, и почувствовала, как в груди защемило предчувствие беды. И тут на улицу выбежала соседка, заливаясь слезами и ломая руки.
– Война, бабоньки! Война пришла! – кричала она, падая на колени у колодца.
Мария замерла. Она бросилась к дому, схватила на руки маленькую Ганну, а четырехлетний Петрик сам вцепился в её подол, испуганно глядя на мать. Двухлетний Алесь выполз на крыльцо и удивленно смотрел на бегущих мимо людей.
У правления колхоза собралась вся Вихровка. Из черного раструба радио лился строгий, глухой голос, объявляющий о нападении Германии на советскую землю. И над площадью повисла страшная, мертвая тишина. Люди стояли, словно каменные изваяния, не веря своим ушам. А потом тишина взорвалась бабьим плачем и криком детей.
Василий нашел Марию в толпе, обнял её за плечи и прижал к себе. Лицо его в один миг стало серьезным, взрослым и каким-то чужим.
– Ну вот и все, Маша, – тихо сказал он. – Пришла беда, откуда не ждали.
И повестки принесли в тот же вечер.
Сборы были недолгими. Да и что собирать солдату — чистая рубаха, вязаные носки, кусок сала да сухари в холщовый мешок. На следующее утро уходящих на фронт мужчин провожали всей деревней. Пыльный шлях у околицы заполнился людьми.
Игнат стоял чуть в стороне, опершись на палку. Он подошел к зятю, крепко обнял его и трижды перекрестил широким крестом.
– Возвращайся, сынок. Береги себя. А мы тут... мы досмотрим, – хрипло сказал старик, и в его глазах впервые за много лет блеснула слеза.
Акулина тоже стояла рядом, молча утирая концом платка сухие глаза. Василий опустился на колени перед сыновьями. Петрик прижался к его щеке, цепляясь ручонками за воротник отцовской гимнастерки.
– Тятя, а ты скоро придешь? – тихо спросил мальчик. – Ты же обещал мне удочку сделать.
– Скоро, сынок, скоро, – Василий попытался улыбнуться, но губы его не слушались. – Вот картошку копать начнем по осени, я и вернусь. Ты за главного остаешься, маме помогай.
И он поднялся, подошел к Марии. Она стояла неподвижно, словно окаменев от горя. На руках её тихо сопела завернутая в одеяльце Ганночка. Мария не плакала, не причитала, как другие бабы, только лицо её казалось совсем серым, а голубые глаза потемнели, став похожими на грозовую тучу.
– Береги детей, Маша, – тихо прошептал Василий, целуя её в холодный лоб. – И себя береги. Я обязательно вернусь, слышишь? Ты только жди меня.
– Буду ждать, Вася, – едва слышно ответила она.
И они пошли. Колонна мобилизованных мужчин медленно двинулась по пыльной дороге в сторону станции. Пыль поднималась из-под сотен сапог, окутывая уходящих серым облаком. Женщины бежали следом, кричали, падали в придорожную траву, но Мария осталась стоять у старой вербы. Она смотрела вслед Василию, пока его русая голова и широкий разворот плеч окончательно не растворились в серой дорожной пыли.
А к полудню пыль улеглась, и на шлях опустилась звенящая, пугающая тишина.
Мария медленно вернулась в опустевший двор. И здесь все еще хранило тепло рук её мужа. У стены стояла недорубленная им колода, на крыльце лежали его рабочие рукавицы, пахнущие дегтем и сосновой стружкой. И в хате было пусто, темно, только мухи жужжали у зашторенного окна.
Мария положила спящую Ганночку в деревянную колыбель, которая тихо покачивалась от сквозняка. И вдруг девочка проснулась, личико её сморщилось, и она горько, требовательно заплакала.
Мария взяла дочку на руки, прижала её к груди и села на лавку у печи. И только сейчас, в этой пустой, притихшей избе, она поняла, что прежняя, счастливая жизнь закончилась. И впереди их ждала долгая, темная ночь, из которой не всем суждено было вернуться к теплому домашнему очагу. Она сидела в темноте, тихо баюкая ребенка, а за окном ветер лениво шевелил листву яблонь, которые они сажали вместе с Василием в то короткое, счастливое довоенное лето.
Конец второй главы. Продолжение читайте здесь.