В голове не было мыслей. Совсем. Только гулкая, звенящая тишина, как в пустом колодце, в который давно уже никто не бросает камни.
Краем глаза заметил мелкого таракана на стене. Как бы я хотел сейчас превратиться в него и всё забыть. Превратиться в траву под снегом, в таракана, в себя прошлого.
Хочу просто исчезнуть.
От телефона снова пошла короткая волна вибрации и звук входящего сообщения.
Я осторожно разблокировал экран и увидел уведомление с мессенджера
Неизвестный: Здравствуй. Я менеджер магазина $andy$hop. Мы получили вес, что Сергей украл у нас. Мои ребята не смогли найти его сами, но мне понравилось, что ты вернул всё, что смог найти.
Я прочел сообщение дважды и не знал, что ответить. «Пожалуйста, обращайтесь!» или «Да без проблем». Честно говоря, я вообще ничего не хотел отвечать, но под Неизвестным некто вновь начал что-то печатать.
Неизвестный: Мы иногда работаем с Клаудом как партнеры, но понимаем, что если начнем торговать в этом городе активно, то станем конкурентами. Но работа Сергея всё еще не закончена и нам нужна единоразовая помощь. Клауду знать об этом не обязательно. Что скажешь?
Я: Привет. А что конкретно нужно.
После того, как я написал ему, имя собеседника сразу же поменялось на $andyman.
$andyman: у нас был крупный заказ двух мастер кладов в этот город. Один из них забрал Сергей по рекомендации клауда и у нас чуть не случился конфликт, но ты всё разрулил. Но всё равно остался второй вес, который нужно раскидать.
Я: что и сколько?
$andyman: меф. 300гр. Если сделаешь, заплачу сотку. Норм?
Я: а что с клаудом?
$andyman: как я и сказал, ему знать не нужно, тем более после конфликта с Сергеем. А ты свою надёжность показал. Мы тебе верим. Думаю, управишься за день. С клаудом мы работаем давно и не лезем к друг другу. Поэтому работёнка единоразовая. Что скажешь?
Я: Ок, деньги вперед.
$andyman: Супер! Скидывай кошелёк.
Я отправил ему адрес крипто кошелька и в течении пяти минут Сенди перевел всю сумму вперёд.
Мы списались еще раз и подтвердили платежи. Сенди скинул координаты: недалеко от меня близ скудной лесополосы рядом с автостоянкой. Могу дойти пешком через дворы и сразу домой. Отписал, что заберу прямо сейчас.
Время почти одиннадцать вечера. И не совсем ночь и не вечер. Вроде бы идеально.
Небо было чёрным до синевы, без намёка на звёзды — густая, непроглядная масса, в которой утонуло всё: дома, фонари, редкие прохожие, сама жизнь. Казалось, что где-то наверху затянули последнюю петлю и теперь даже свет луны не может пробиться сквозь эту тьму.
Горюнов или его дружок уже забрали мою машину и парковочное место, где обычно я ставил машину – пустовало и терпеливо ждало мой автомобиль.
Я шел пешком по уже знакомым дворам выстроив у себя в голове маршрут. Телефон оставил дома, запомнил фотографию по памяти. Где и у какого дерева по счету от какого забора она прикопана. Запомнил черную банку из-под адреналина раша, в которую умудрились запихнуть триста грамм мефа. Фонари во дворах горели вполсилы, и свет их был каким-то больным, желтушным. Снег шёл густой пеленой, крупными, тяжёлыми хлопьями.
Я дошел до места, сбавил темп шага, огляделся, шел вдоль забора стоянки и лесополосы. Шел так, будто гулял перед сном, но глаза как сканеры осматривали территорию на малейшее телодвижение.
Воздух стоял неподвижно. Ни ветерка, ни сквозняка. Тишина была такой плотной, что звенела в ушах. Казалось, что город вымер, а те редкие фигуры, что ещё двигались по тротуарам — просто тени, отражения, случайные помехи в этом застывшем кадре. Мне показалось, что, если простоять так ещё минуту, снег засыплет меня целиком.
Была ни была! Я подошел к нужному дереву, покопался правой рукой и сразу же нашел банку. Огляделся еще раз – чисто. Запихнул банку в карман куртки и пошел той же дорогой домой.
У подъезда опять сбавил темп. Искал глазами драный белый ниссан или даже свою. Вроде чисто. Дошел до квартиры и сердце впервые за весь выход из дома заколотилось сильнее, чем обычно. Я так не нервничал, когда подбирал банку, но сейчас спина покрылась потом. Я огляделся, перед тем как открыть дверь. Никого. Поглядел в темноту подъезда и мне мерещилось, будто там, во тьме на меня пламенем смотрят глаза Горюнова или еще кого похуже.
Быстро зашел в квартиру, запер замок на три оборота. Скинул куртку и отписал Сенди, что забрал клад.
Раскрыл ножом банку и увидел знакомый стиль. Знакомый, но отличающийся. Множество целлофановых пакетов, замотанных в синюю изоленту. Достал весы и необходимые приспособления. Раскрыл ножом упаковку и вместо кислотного запаха кошачьей мочи и жженой резины, я почувствовал запах из детства. Обычная пшеничная мука. Я узнал бы её из тысячи — по запаху, по цвету, по тому, как она чуть желтит у стенок. Я столько раз видел её в маминых руках, когда она пекла блины. Столько раз просыпал мимо миски в детстве. Консистенция была другая, более мелкая и без кристалликов, как прежде. Я слышал про вариант мефа под названием мука, но блять, это же обычная пшеничная мука, или нет?
Я поддел ножом небольшую горку и лизнул языком. Поводил языком во рту и достал пальцами кусочек сырого теста.
— Это что за говно? – Воскликнул я вслух.
Я раскроил упаковку и высыпал все содержимое на клеёнку.
Я запустил пальцы внутрь массы. Рука утонула по самую фалангу. Пальцы сжали белую массу, пропустили её сквозь себя. Мелкая, мягкая, чуть влажная — она сыпалась обратно с тихим, издевательским шорохом. Ни кристаллов, ни комков, ни той характерной маслянистости, которая всегда была у товара, который я прятал в подъездах. Только мука. Самая обычная, дешёвая мука, которую продают в любом магазине.
Но нет, под тонким слоем муки прощупывался ровный, неестественный прямоугольник. Я отгрёб муку в сторону.
На столе, в центре белого развода, лежал небольшой предмет. Чёрный глянцевый пластик, размером с зажигалку, плоский, с закруглёнными краями. Сбоку — крошечный светодиод, который тускло, но нагло мигал зелёным, даже сквозь слой муки, прилипшей к корпусу.
Я взял его в руку. Лёгкий, почти невесомый, но в пальцах он ощущался как кусок свинца. Перевернул. С обратной стороны — едва заметная щель, будто для сим-карты или зарядника.
GPS-трекер…
Я сел на стул. Колени подкосились сами, и я просто рухнул на сиденье, не контролируя тело. Смотрел на белую горку перед собой. Смотрел, как она медленно впитывает свет лампочки, как на её поверхности появляются мелкие тени от каждой крупинки. А голове вихрь из вопросов, которые я даже не могу сформулировать.
Схватил телефон, сфотографировал трекер и начал печатать Сенди.
Я: зачем это нужно? Что это за игры?
Появились заветные две галочки под моим текстом, и я ждал ответа. В голове проносились мысли: что, если он сейчас удалит чат? Я уничтожаю все улики и… Уезжаю? Куда? Как дальше жить? Даже денег нет на первое время. А что, если за моей дверью меня уже ждут? Я начал чертыхаться и жалеть, что связался с каким-то Сенди и закапывал себя еще глубже.
$andyman: спокойно, это нормальная практика, когда мы даём большой вес мы кладём трекер. Ты можешь его уничтожить и продолжать работу.
Я сиюминутно рванул на кухню, нашел в одной из хозяйственных полок советский молоток — тяжёлый, с облупившейся чёрной краской на бойке, с деревянной рукояткой, отполированной до гладкости десятками чужих ладоней за долгие годы. Разломал трекер прямо на полу, раскрошив все микросхемы, пытаясь стереть пластик в пыль. Собрал всё совком и смыл трекер в унитаз.
Стоит ли мне писать про муку? Думаю да.
Я: меф не похож на меф. Это будто бы мука…
$andyman: не совсем. Это прекурсоры. Да, похоже на муку, но не забивай голову братан, просто раскидай по сотке в разные районы города. Мы же заплатили вперед. Какие проблемы?
Я: Ок. Утром всё будет готово.
Я расфасовал по три пакетика. Убрался. Спрятал вес в банку из-под кофе и сунул глубже в шкаф на кухне. Вывел деньги на счет. Посмотрел на них пару минут.
- Горюнов слишком многого хочет. Я уже и забыл зачем я в это влез.
Перевёл всю сумму на счет маме с комментарием «на ипотеку».
Еще раз оглядел двор с окна, глазами искал белый ниссан, свою машину, людей в балаклавах, полицию, но… чисто.
Лег спать словно приговорённый — зная, что казнь будет, но не зная когда. И в этой неизвестности каждый звук становился шагом палача по коридору. Я лежал и считал эти шаги. До самого утра.
***
Звонок телефона застал меня на рассвете. Я просто лежал, глядя в потолок, пока тот не переставал быть потолком, а становился чёрным, бездонным колодцем, в который я медленно проваливался. Вибрация телефона на тумбочке отдавалась в виске тупой, ритмичной болью — будто мой собственный череп был корпусом для этого устройства тревоги.
— Сынок! — послышался взбудораженный голос матери в телефоне. — Я только сейчас увидела оповещение из банка. Ты с ума сошёл — такие деньги давать?
— Всё нормально, мам. Я не последнее отдаю. Я же говорил, что мы закроем ипотеку за дом. Вот и закрываем.
— Ох, Андрюш… — сказала она то ли с благодарностью, то ли с испугом. — У тебя голос какой-то… усталый.
— Всё хорошо, — выдавил я. Фраза прозвучала не как успокоение, а как формальное, ритуальное заклинание, которое давно потеряло силу. — Просто работы много.
На другом конце повисла пауза. Не молчание — пауза-радар. Я слышал, как она слушает. Не мои слова, а пространство за ними: тишину моей квартиры, частоту дыхания, эхо паники. Она будто ловила запах беды сквозь соты сети.
Молчать легче, чем сказать правду. Я лишь кивнул, зная, что она не видит этого кивка, и от этого было ещё невыносимее. Отвёл взгляд от своего отражения в потухшем экране телевизора — там был просто силуэт, вырезанный из темноты. Я чувствовал себя пустым и хрупким, как стекло, которое вот-вот треснет, и лживый зелёный яд заполнит комнату. А мама, услышав правду, постареет в одно мгновение и больше не будет улыбаться. Просто забудет такую эмоцию, как радость за сына, за свою жизнь.
Разговор продолжался ещё минуту. Она говорила о пустяках — о цене на картошку, о соседке, о том, что Паша получил пятёрку. Каждое её обыденное, мирное слово было для меня пыткой контрастом. Я сидел в своей клетке из страха и долга, а она жила в параллельном мире, где существуют цены на картошку и пятёрки. И я, как чёрная дыра, тянул этот мир в себя, грозясь поглотить вместе с её заботой и надеждами.
Я слушал её заботливые упрёки поесть, советы выспаться, и каждый её тёплый звук прожигал меня насквозь, оставляя чёрный, обугленный след. Я был не сыном, а диверсантом в её жизни, заложившим бомбу под её спокойствие. И таймер тикал уже не в телефоне, а где-то внутри меня, в том самом «тяжёлом ядовитом осадке», который теперь был моим единственным наполнением.
— Ладно… Береги себя, сыночек. Приходи, когда сможешь. Я… я борщ сварю.
— Обязательно, — прошептал я. И это было самым страшным обещанием из всех данных. Обещанием, которое я знал, что нарушу.
— Но знаешь… — прервала мама неловкую тишину. — Я любила Игоря не за то, кем он был, а за то, что он мог дать семье и… мне. Я осознала свою ошибку слишком поздно. И лучше я скажу это сейчас, чем ты пройдёшь тот же путь, что и папа.
Слова мамы вошли в меня ножом. В груди что-то осело тяжёлым ядовитым осадком, будто мне на плечи положили не гордость, а камень. Вместо радости пришло липкое чувство вины — словно я солгал не только ей, но и ему, и самой тени в этих стенах, на фотографиях.
Я вдруг ясно понял: эти слова — не для меня настоящего. Они для другого Андрея — того, кто смог бы стать руководителем отдела за два года, кто не врал бы матери и не покупал золото на деньги с наркотиков. Как бы то ни было, эта ложь была прекраснее любой убогой правды, которой жили мои родители.
Я просто убрал телефон от уха. Её голос, ещё секунду звучавший в эфире — «…только позвони, если ч…» — был перерезан тихим щелчком.
Связь была разорвана не с матерью. Она была разорвана со мной.
Тот, кто только что лгал, — это уже был не я. Это был шизоидный набор реакций, призрак, носящий моё имя. Настоящий Андрей — тот, который хотел быть сыном, братом, человеком, — остался там, в трубке, отрезанный щелчком. Он растворился в её тревоге и ушёл вместе с её голосом.
В комнате осталось только тело-оболочка. Пустое, хрупкое, налитое до краёв немой, нечеловеческой виной. Оно медленно сползло на пол и прижалось спиной к стене, будто стараясь провалиться сквозь неё, стать частью уродливого пейзажа квартиры — безмолвной, неодушевлённой, не чувствующей.
Стекло, о котором я думал раньше, не треснуло. Оно тихо, беззвучно рассыпалось в мелкую, острую пыль. И эта пыль теперь была внутри. В каждом вдохе. В каждой клетке. Это и была та самая «лживая зелень» — яд не будущего разоблачения, а нынешнего, полного саморазрушения. Я уже был отравлен. Уже был мёртв. Просто тело ещё не получило команду окончательно прекратить движение.
Я забрал вес и вызвал такси. Направился в один подъезд на Союзной улице. Первый клад будет там. А дальше — как пойдёт: может, такси, а может, автобус.
Снег во дворе ещё чистый — никто не ходил, не топтал. Он лежит пухлый, нетронутый, и солнце зажигает в нём тысячи мелких искр. Если прищуриться, можно подумать, что весь двор усыпан битым стеклом — но это добрый свет, не опасный.
Доехал до Союзной. Зашёл в один из подъездов старой хрущёвки вместе с жильцом — мужиком лет сорока в засаленной куртке и с авоськой картошки. Он даже не взглянул на меня, просто придержал дверь и пошёл вверх по лестнице, тяжело топая разношенными ботинками.
Я дождался, пока дверь хлопнет наверху, поднялся на пятый этаж и открыл электрощиток. Достал свёрток из кармана. Синяя изолента, ровный прямоугольник. Один из трёх — с мукой внутри.
Руки не дрожали. Вообще. Это было странно — я должен был бояться, оглядываться, прислушиваться. А вместо этого просто стоял и смотрел на свёрток. Знал, что внутри. Знал, что это не товар, а мука… Прекурсор?
Чем я вообще занимаюсь?
Я посмотрел в подъездное окно и осмотрел редких прохожих.
Там, внизу, шла жизнь. Самая обычная, непримечательная, оттого почти невидимая. Деловитая женщина с большой сумкой — наверное, на работу, думает о том, что приготовить вечером. Мужик в синей куртке очищает снег с лобового стекла. Пацан лет двенадцати с рюкзаком — то ли в школу, то ли из школы.
И мне вдруг так остро, до рези в груди, захотелось быть одним из них.
Не их жизнью — у них, наверное, своих проблем хватает. Кредиты, ипотеки, начальники-дураки, жёны пилят, дети болеют. Я не идеализирую. Я просто захотел иметь право на эти проблемы. Право волноваться о том, что завтра на работу, а не о том, найдут ли мой труп в лесу. Право думать о продуктах, а не о том, сколько ещё осталось отдать этим мразям.
Я смотрел на них и завидовал. Не деньгам, не успеху, не счастью. Я завидовал их неведению. Их возможности прожить день, не оглядываясь через плечо, не вздрагивая от каждого звонка, не просыпаясь в три ночи с мыслью, что всё — конец.
Я всегда думал, что человек достигает большего, если перешагнёт страх и пойдёт на риск. Чем риск опаснее — тем больше выхлоп. Но после этого шага моя жизнь превратилась в клетку. Я ничего не достиг — лишь потерял деньги, здоровье, остатки самоуважения и самого себя.
Я засунул свёрток в щиток, сфотографировал и вышел из подъезда. Решил, что поеду ближе к центру на автобусе — остановка недалеко.
— Андрей? — послышался голос сзади.
Незнакомый. Взрослый, поставленный. Тревожный.
— Андрей, постой!
Шаги приближались.
Я не оборачивался. Сначала пошёл быстрее. Потом ноги побежали сами. Я рванул, не оглядываясь, завернул за угол дома и параллельно искал в кармане оставшиеся два свёртка.
Ледяной воздух резал горло. Сердце колотилось в висках, заглушая всё — шаги, дыхание, мысли. Только одна команда: бежать.
Пальцы нащупали плотные прямоугольники. Я выдернул их и, не глядя, швырнул в сторону — в сугроб.
И в следующее мгновение что-то огромное, тяжёлое, как поезд, врезалось мне в спину.
Удар пришёлся между лопаток. Мир перевернулся. Снег взвился фонтаном. Хрустнуло в плече. Лицо обожгло ледяной крошкой, набившейся в рот и нос. Я даже вдохнуть не успел — меня впечатали в землю.
Машинально подставил руки и больше всего заболела культя при приземлении на землю.
Чужое колено впилось в поясницу, выбивая остатки воздуха. Руку, ту самую, без пальца, вывернули так, что я взвизгнул.
— Лежать, сука, не рыпайся!
Голос прозвучал прямо над ухом, хриплый от бега. Чьи-то руки шарили по телу, по карманам, по поясу.
***
***
Меня рванули, переворачивая на спину. Я наконец глотнул воздуха — и увидел над собой бледное декабрьское небо.
И лица в капюшонах.
— Ну что, Андрей, добегался? — сказал мужчина, прижимавший меня к земле.
— Нашёл! — крикнул второй.
Я повернул голову. Второй держал мои два свёртка как трофей.
«Слава богу, не Горюнов», — пронеслась издевательская мысль.
Наручники защёлкнулись с сухим лязгом. Холод металла обжёг запястья.
Я лежал, глядя в равнодушное небо, и чувствовал, как меня — мою жизнь, волю, само тело — забирают, складывают, упаковывают.
Куда-то везут.
Откуда уже не возвращаются.
***
Лампа на столе горела ровно, без мигания, но свет от неё был какой-то мёртвый, белёсый, без тепла. Он заливал комнату, не оставляя теней, впитывал каждую трещину на стене, каждую царапину на столе, каждую пылинку в воздухе. От этого хотелось щуриться, но закрыть глаза было нельзя — тогда свет начинал жечь изнутри, из-под век.
Стены — зелёные, тот самый казённый цвет, который выбирают специально, чтобы успокаивать. Только кого тут успокоишь? Они давили. Не физически — просто стояли ровно, без единой трещины, без единого пятна, и в этой стерильности было что-то нечеловеческое, чужеродное. Будто сама комната была машиной, а я — попавшей в шестерёнки деталью.
Маленькое окно под потолком, с решёткой, за которой угадывалось небо — такое же мутное, как свет лампы. В него хотелось смотреть, но шея затекала, и приходилось опускать глаза обратно — на стол, на лампу, на свои руки.
— Миронов Дмитрий Алексеевич. Начальник уголовного розыска, — представился следователь в гладко выглаженной форме. Он был выше меня. Лет сорока пяти.
Он зашёл в допросную так, будто был хозяином всего полицейского участка. Уселся на стул напротив меня и положил перед собой несколько листов А4.
— Андрей, у вас мы нашли двести грамм наркотического вещества. Мефедрон, — констатировал он, посмотрев мне в глаза.
Я хотел перебить, рассказать про муку, про Горюнова, но он не дал вставить ни слова.
— Но! Помимо прочего, мы задержали вас по другому поводу. Плетнёв Сергей Валерьевич вам знаком?
Повисла пауза, которой я не ожидал. Я думал, сейчас он зачитает статьи за наркотики или что-то подобное, но я словно не ожидал, что придётся участвовать в этом диалоге.
— Знаком. Мой одногруппник.
— Отлично. Мы обнаружили его труп в съёмной квартире на улице Азина. Обнаружили повешенного Сергея со следами пыток. Также мы нашли ваши отпечатки…
— С чего вы взяли, что они мои? — перебил я его.
— Ну как. У вас, наверное, есть загранпаспорт? С вас брали отпечатки пальцев?
— Да… — хрипло выдавил я.
— Вот они и совпали.
— Только мои отпечатки?
— Только ваши, Андрей Игоревич.
— Такого не может быть. Его убил не я.
— Мы разберёмся. Но нашли только ваши отпечатки. А что касается наркотиков…
— Там мука! — вновь перебил я, уже выкрикивая слова, словно прорезая себе путь к свободе. — Там была пшеничная мука.
Миронов уставился на меня. Затем достал телефон и попросил занести улики.
Вошла девушка в медицинских перчатках, но в полицейской форме. Она принесла пакет для вещдоков со свёртком внутри.
— Спасибо, Свет, — сказал Миронов и выпроводил девушку из допросной. — Здесь двести грамм мефедрона. Это особо крупный размер, Андрей Игоревич.
Я посмотрел на прозрачный пакет. Будто молния пронзила голову — я едва не вскочил со стула.
— Нет! — воскликнул я, и голос чуть не сорвался на визг. — У меня свёртки были с синей изолентой, а это не моё. Тут чёрная изолента!
— Сядь нормально, — хладнокровно сказал следователь. — Чёрная, синяя… Суть в том, что у тебя нашли мефедрон, понял?
— Нет! Это не моё, вы всё подстроили!
Я схватился за голову и упёрся лбом в холодный стол, растягивая цепь наручников над головой.
— Это не моё, вы же знаете! У меня была синяя изолента. Синяя!
— И что, ты хочешь сказать, что муку раскидывал?
— Да… Это была просто мука. – я затих, понимая, что тут нужен очень хороший адвокат. - Еще Горюнов! Горюнов Антон. Он полицейский, меня шантажировал. Заставлял работать и каждую неделю…
— Полицейский заставлял тебя работать? Я не знаю никаких Горюновых, Андрей… Слушай меня, пацан, — его голос сменился с деловитой хладнокровности на жёсткость. — У тебя в телефоне целая история: контакты Сергея, переписки с наркошопами, фотки кладов. Всё. В квартире у тебя нашли травматический пистолет. Слушай меня, — он хлопнул меня по затылку ладонью.
Я поднял голову, будто меня разбудили.
— Либо я тебя передаю в наркоконтроль по особо крупному — там от пяти до пятнадцати и более. Сюсюкаться с тобой не будут. Либо… — он протянул мне ручку и лист А4. — Пишешь явку с повинной по убийству Плетнёва». Там дадут от шести до десяти. Пиши, что убил из-за денег или личной неприязни. Ещё раз говорю: я ещё добрый, а наркоконтроль с тобой договариваться не будет. Думай! — он хлопнул ладонью по белому, словно свежевыпавший снег, листу.
Я уставился на следователя стеклянными глазами. И впервые за несколько недель в голове не было мыслей. Лишь бездонная пустота. Разум перестал искать варианты выхода, перестал строить схемы. Это была та ситуация, где выхода больше не существовало.
От пяти до пятнадцати и более. Более это значит и запросто двадцать могут дать. Или от шести до десяти.
Раньше я бы считал. Высчитывал. Искал лазейку. Искал третью дверь. Четвёртую. Любую щель.
Сейчас — нет.
Пятнадцать лет — это много. Но это конечное число. Шесть — тоже число. Тоже конечное. А то, в чём я жил последние недели, не имело ни цифры, ни границы, ни конца.
Лучше хреновый конец, чем бесконечная хрень.
И почему-то я наконец-то выдохнул. Тяжело, будто с груди сняли камень. Впервые за долгое время разум сдался, и я принял судьбу.
Я взял ручку и крепкой, уверенной хваткой написал в шапке листа:
«Заявление…»
***
Летнее солнце заигрывало с металлом на решетках окон. Свет скользил по полу ржавым прутьям, нагло пробиваясь внутрь комнаты.
Чай уже остыл, но руки вцепились в чашку мертвой хваткой, а мысли утонули где-то в сегодняшнем дне, будто выжав из меня старого себя и открыв двери в неизведанную новую жизнь. Я сидел и смотрел в окно, куда-то вдаль улицы щурясь от ласковых лучей жаркого солнца.
- Поздравляю, Андрюш! - Задорный голос папы проник в дом раньше, чем на кухню вошла его тучная фигура с заразительной улыбкой. - Как я тобой горжусь! Иди сюда!
Он сбросил продуктовые пакеты на пол. И расставил руки в ожидании меня. Резкий, стеклянный звук уже намекал на семейное вечернее застолье в честь меня. В этой сцене, в этом беспорядке на полу было больше тепла, чем в заранее накрытом столе: неуклюжая, живая радость папы, который редко позволяет себе праздновать. Но если делал это, то всегда искренне и от души.
Я расставил руки и не успев подойти к нему, он сжал меня в крепких объятиях. В нос ударил запах старого одеколона и бензина.
- Ты такой молодец, сына! Я знал, что ты поступишь!
- Да ты чего, пап! Задушишь!
Он наконец разжал руки, но держал за плечи. Немного посмотрел на меня с таким восхищением, словно фанат встретил суперзвезду.
- Тебе налить чай?
- Не надо... Но ты садись-садись - взбудораженно пробормотал папа
Он отнес пакеты к холодильнику и уселся рядом со мной ближе к окну.
- Ты теперь в взрослую жизнь вступаешь, чувствуешь, а? Сына?
- Пока нет. - ответил я, сдерживая улыбку от наивности отца.
- Поступил на высшее, вот это да! Я в свои годы о таком и подумать не мог.
- Но сейчас у каждого второго высшее, не думай, что это что-то особенное. Это сейчас обычное дело…
- Да плевать я хотел на остальных, сына. – он отмахнулся с отвращением - Ты у нас первый в роду с высшим образованием, представляешь?
- Поступил, но не окончил еще - уже улыбаясь парировал я.
- Всё у тебя получится. Ты главное учись. Все делай постепенно! И все будет.
- Надеюсь, что так. Я тебя не подведу...
- Ты уже не подвел! - перебил он своим позитивным тембром - Ты уже лучше меня в твоем возрасте.
- Ой, брось, пап! Ты там уже через год женился, и работа у тебя была...
- Не думай об этом, Андрюш. У каждого свой путь. У меня так было, у тебя будет еще лучше. Я же все для этого делаю. Если у тебя всё хорошо, то и у меня все отлично, да? - он игриво кивнул мне, ожидая ответа.
Я кивнул в ответ сжав губы.
В голосе и взгляде отца чувствовалась та редкая сила, которая не требует доказательств. Это была гордость без пафоса. Редкая отцовская гордость, что выдается почувствовать лишь пару раз в жизни, и от того действительно ценная - тихая, теплая, тяжёлая, как крепкая опора под ногами. Самая настоящая, ценнее любых денег.
Я взглянул на папу. Его белки глаз были алые, пот выступил на лбу. Но он будто игнорировал или просто не чувствовал этого.
- Пап, у тебя глаза красные. Всё нормально?
Он вопросительно взглянул на меня
- У тебя глаза красные.
- А? Да из-за жары, наверное – дышать нечем, вот и давление скачет. Сейчас таблетку выпью и пройдет.
Он вытер лоб салфеткой со стола и быстро поморгал будто отгоняя кровь с белков глаз обратно в кровеносную систему.
- А ты чего такой? - папа ткнул меня в плечо
- Какой такой?
- Загруженный какой-то. Поступил в ВУЗ на бюджет, вроде праздновать должен?
- Да как-то... Страшновато что ли. Не знаю, пап, страшно, что там впереди ждет. Мысли всякие… ну знаешь, тревожные
- Ой, да брось. Я когда школу закончил, то тоже хандрил немного, потом отпустило. Жизнь, она такая - ответственно, страшно, но идешь дальше. А как иначе?
- Да, наверное. Тебе видней - я улыбнулся ему в ответ.
- Ну вот! всё же отлично, сына! - он потряс меня по плечу своей большой ладонью.
- Да, всё супер, пап.
- Ты - наша гордость, Андрей. Ты огромный молодчина! Я очень рад…
Андрей с его уст прозвучало так по-взрослому. Полным именем меня называли, когда отчитывали или ругали. Но в обычном разговоре для отца я всегда был «Андрюша», «сына», «золотой мой». Неужели я в его глазах стал уже таким взрослым, что теперь он будет называть меня полным именем. Странное ощущение, будто мы слегка отдалились друг от друга, но всё еще связаны крепкими цепями под названием «семья».
- Ты главное учись. А деньги, ой – он махнул рукой - Не думай о деньгах, я все сделаю, что бы ты мог только учиться и не отвлекаться. Главное получи профессию и учись спокойно. Всё остальное - дело времени. Главное - будь честен, Андрюш. Честен с самим собой и с своей совестью и всё будет хорошо. Я уверен, у тебя большое будущее, сынок. У тебя всё будет хорошо.
Я смущенно улыбался, опустив голову, но в тоже время меня раздирала тяжесть его слов. Страх не дотянуться его уровня, не оправдать, не стать тем, кем он меня уже видит.
- Только вот ты знаешь… - Иным тоном продолжил отец. – У мамы инфаркт случился. Слышал?
- Что, когда? – Изумился я в нетерпеливом ожидании ответа.
Он замолчал. Секунда. Две. Тишина стала липкой, как патока. Из комнаты будто выбили воздух и дышать стало тяжелее.
- Вот, недавно жеж. Тебя, сучонка посадили, и у нее инфаркт. Все деньги просрала на адвокатов, а результат нуль!
Отец говорил всё так же спокойно, но каким-то тревожным, страшным тоном. Я изумленно поглядывал на него, стараясь моргать дольше, чем обычно.
- А Паша… - продолжил отец, смотря на улицу, не дрогнув единым мускулом на лице
- Что Паша?
- Его избили до полусмерти из-за твоих долгов. Он сейчас в коме и вряд ли выйдет из нее. Думал тебя посадят и наркошоп и микрозаймы всё спишут, Андрей?
Папа продолжал говорить, смотря куда-то в пустоту, куда-то вдаль улицы в окно. Он даже не говорил, а ошпаривал меня огнём слово за словом.
— Нет, этого не было, пап, какие долги, я бы никогда!..
— Это же надо было так умудриться засрать настоящее, чтобы уничтожить будущее, о котором ты мечтал! И теперь ты только и грезишь о прошлой жизни. – Отец закрыл глаза, практически не шевелясь — Ты – ничтожество, Андрей. Ты обычный жалкий наркоторговец. Я бы никогда не подумал, что у меня будет такой сын.
- Нет, пап. Ты чего такое говоришь?! Нет! Нет! Нет!
- Как можно быть настолько тупым, чтобы влезть в этом? Лучше бы ты умер, сына. Подавился своим пальцем и тебя закопали в сугробе. Ты даже не додумался застрелиться из пистолета. Ну что за идиот!
Я сжал глаза от солнечных лучей и давящего тона отца.
Граненый стакан брякнул о стол.
В неподвижном воздухе медленно кружилась пыль. Она висела в узком луче света, как редкий, бесцельный снег, не знающий ни начала, ни конца своего падения. Каждая частица двигалась лениво, обречённо, будто время внутри этой камеры утратило силу и больше не могло ни ускоряться, ни останавливаться.
Я смотрел на этот медленный, бессмысленный танец и чувствовал, как внутри меня происходит то же самое.
Свет лежал на столе тонкой полосой, холодный и равнодушный, словно пришёл не согреть, а напомнить: мир снаружи продолжает жить, не замечая того, что здесь уже давно всё остановилось.
Папы не было.
Будущего — тоже.
А я сидел и смотрел, как солнце жидким золотом манит меня на свободу.
Как её лучи издевательски играют с полу ржавой решёткой.
Играют, как кошка с дохлой мышью.
Автор: immo
Источник: https://litclubbs.ru/articles/73573-belaja-lihoradka.html
Содержание:
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: