— А у тебя, суслик, есть что сказать? — Горюнов хищно кивнул на меня.
— У меня нет комментариев, Антон Сергеевич.
— Вот и супер! Так как ты там сказал? Триста? — в таком же хладнокровном и отрешённом тоне продолжал Горюнов. — Хорошая цена. Триста с каждого каждую неделю.
— Ч-что? Э-это очень дохрена, Антон Сергеевич, — еле сказал Сергей, практически не разжимая челюсти от боли.
— А то! — воскликнул Гена. — У тебя вес-то сотка грамм. Это особо крупное!
— Вы оба нам вообще благодарны должны быть, что не сели в кутузку прямо сегодня. За такие веса уезжают лет на пятнадцать. А мы вам даём возможность работать и зарабатывать. Или что-то не устраивает? — Горюнов вновь уставился хищным хладнокровным взглядом на меня.
— Нас устраивает, — процедил я и посмотрел на Сергея.
Тот злобно смотрел на Горюнова.
— Я не видел ваши удостоверения… Антон Сергеевич.
— Ох, не вопрос, братва!
Он вытащил тёмно-синюю книжечку, раскрыл её и поднёс прямо к лицу Сергея, почти касаясь его носа. Тот дёрнулся назад, но упёрся затылком в подголовник.
Я успел разглядеть только краешек: фотографию, печать, какие-то голограммы, тускло блеснувшие в свете уличного фонаря. Горюнов держал удостоверение ровно столько, чтобы Сергей успел прочитать каждую букву, каждую цифру, каждое звание.
— Начитался? — спросил он всё с той же лёгкой улыбкой. — Теперь веришь, что мы не ряженые?
Сергей молчал, только смотрел на ксиву расширенными зрачками.
Горюнов захлопнул книжечку, сунул обратно во внутренний карман и похлопал себя по груди, будто проверяя, на месте ли.
— Всё по закону, пацаны. Не боись. — Он усмехнулся и повернулся ко мне. — А ты чего такой бледный? Расслабься. Мы люди простые. Деньги будут — и разбежались. И да, номера телефонов диктуйте. И адреса проживания.
Пока я решал, назвать реальный адрес и телефон или нет, Сергей послушно выдавил правду. Я повторил за ним.
Горюнов что-то быстро записывал в телефоне.
— Каждое воскресенье по вашему адресу кладёте триста налом в свой почтовый ящик. Я их оттуда забираю. Если денег нет — забираю вашу свободу. Поняли?
Мы синхронно кивнули.
Горюнов задержал на мне взгляд. Секунду. Две. В тишине салона было слышно только прерывистое дыхание Сергея с заднего сиденья.
— А теперь валите нахрен. Терпеть не могу наркоторговцев, — он махнул рукой в сторону моего «Форда».
Мы молча дошли до машины. «Ниссан» оперов уехал со двора, когда мы уже сели внутрь.
Я завёл двигатель. Руки тряслись так, что ключ царапал замок зажигания.
— Ты как, Серёг?
— Как сам думаешь? Рёбра вроде целы. А вот дела у нас крайне хуёвые.
— Клауд?
— Нет. Он не должен знать, что у нас на шее менты сидят.
— Я думал, он поможет.
— Вряд ли. Думаю, просто заблочит нас, когда увидит сообщение про ментов.
— То есть все эти угрозы — блеф?
— Не совсем, — отрезал Сергей. — Поехали ко мне.
Мы доехали молча. Сергей торопливо разулся и скрылся в комнате.
— Иди на кухню. Я щас! — крикнул он мне вслед.
Послышался глухой шорох в шкафу. Затем он вышел, держа в руке пистолет.
— Это чё? — уставился я на него, не зная, что ещё спросить.
— Пистолет, не видишь? Это травмат. Я его нелегально смог достать.
— И?
— И то, что мы их грохнем.
Я смотрел на него, и внутри всё оборвалось. Страх и неверие смешались в один липкий, тошнотворный ком.
— Ты ёбнулся? Они менты. Нас сразу найдут!
— То, что он нам дал «шанс», — это не шанс, а отсрочка от тюрьмы. Включи мозги. — Сергей тыкал дулом пистолета себе в висок. — Они наиграются и посадят нас. Тут два варианта: убиваем их и сидим тихо. Либо уезжаем далеко и надолго… сами уезжаем. В разные города, сёла, деревни. Куда угодно.
Он говорил быстро, захлёбываясь словами, как человек, который слишком долго молчал и теперь не может остановиться.
— Травматом можно убить? — спросил я.
— В упор в голову — да.
— Их же двое…
— Слушай, — нервно рявкнул он, — мне шокером яйца прожарили сегодня. Я хоть какие-то варианты предлагаю!
— А если найти киллера в даркнете? Пробовал?
— Мысль хорошая, но, скорее всего, нас кинут на деньги. Но я посмотрю варианты.
— Я не могу бежать. У меня семья.
— Ты же холостой?!
— Мама. Брат.
Сергей закатил глаза.
— Ну покашмарят их да отстанут. Чё с твоей мамы взять?
— А если нас в розыск объявят?
— Вряд ли. Они продажные, оба. Им деньги нужны, а не погоны.
Я смотрел на пистолет и думал о том, что всего месяц назад вёз пассажиров и мечтал накопить на первый взнос по ипотеке. А теперь сижу на кухне с человеком, который предлагает стать убийцей. И самое страшное — не нахожу в себе сил сказать «нет».
— Давай так, — прорезал тишину я. — Посмотри инфу по киллеру. Ты же лучше ориентируешься в теневом рынке? Скинемся, пусть это сделают за нас. А пока можем работать — давай продолжать. Будем работать — будут деньги. А с деньгами любой вопрос сможем закрыть. Иначе зачем эти деньги вовсе?
***
В течение нескольких дней, параллельно с рутиной кладмена, Сергей активно искал и переписывался с исполнителями из даркнета. На каждого проверял отзывы и хоть какой-то гарант качества. Развозить клад вместе мы стали реже. Зато я стал более самостоятельным в фасовке товара дома.
На «нормальной» работе дела ухудшились: больше ошибок в отчётах, косяков в документации. Из-за стресса и плохого сна я стал рассеянным и невнимательным. Да и, по правде говоря, мотивация работать за копейки после того, как я увидел шестизначную сумму на счёте, пропала.
Неделя пролетела незаметно. В положенное воскресенье я засунул почтовый конверт с пятитысячными купюрами в свой же почтовый ящик. Ближе к вечеру, перед очередным разъездом по тайникам, заглянул внутрь — уже пусто. В этот момент дыхание Горюнова я ощущал у себя на шее, а его кошачий-хищный взгляд мерещился в темноте подъезда.
В юности я был уверен: сейчас время летит, а потом, с годами, станет замедляться, дни растянутся, будет когда почитать толстые сложные книги, подумать о жизни, ответить на накопившиеся в душе вопросы.
Оказалось — не так. Скорость только увеличивалась с каждым годом, будто раскручивалась. И даже сидя часами на стуле, не двигаясь, я ощущал её, эту скорость. Универ пролетел незаметно, а после него и вовсе — не месяц, а неделя. Жизнь стала сумасшедшей по темпу. Я чувствовал это физически: вроде замер, а на самом деле несусь вперёд. И вокруг всё несётся вместе со мной, сидящим в машине, — и в голове тоже.
Пока я сижу, кто-то зарабатывает, строит семьи, творит, создаёт, а я сижу. Мысли не путались и не мельтешили — это было бы понятно. Нет. Они мчались ровно, гладко, словно автомобиль по прямой, без кочек и выбоин, дороге. Впрочем, и мыслями это назвать сложно — начиналось с конкретной проблемы или школьного воспоминания, а через пару минут оставалось лишь ощущение скорости под черепом, где всё перескакивает с одного на другое.
Вот думаю, как мне разобраться с Горюновым — и вот уже вспоминаю учительницу Елену Аркадьевну в школе. Как условная нить в разуме связала эти две мысли? Чёрт его знает. С годами голова стала жить своей жизнью, и я будто перестал следить за потоком сознания. Это пугает. Но, может, все так живут? Почти каждый день полоскать прошлое, будто там есть что перебирать.
Я раскидал три мастерклада и отправил координаты куратору. Уже собирался домой. Последние две недели я почти не таксовал — не было времени. И тут написал Сергей: «Я заеду? Сегодня».
Он ворвался в квартиру взбаламученный, словно его снова поймали с поличным.
— Я нашёл! — воскликнул он, держа телефон как охотничий трофей. — Я нашёл исполнителя!
— Сколько?
— За мента дороже. За каждого по восемьсот кусков.
Я схватился за голову, внутри живота будто что-то рухнуло.
— А ты чего думал, Андрей? — прошипел он злобно. — Это не шутки!
— Я понимаю. Это за обоих?
— Нет. За Горюнова Антона Сергеевича. Второй, думаю, сам заднюю даст, когда этого уберём. Ты не помнишь, как второго зовут?
— Геннадий какой-то там…
— Ну и хер с ним. Одного пришьём — и дело с концом. Убьёт его из левого ствола, зарегистрированного вообще в другом городе. На нас не подумают. Просто, когда даст сигнал, нам надо будет уехать из города на пару дней. Командировка, отпуск — что угодно.
Он посмотрел на меня внимательно.
— Тебе нужны деньги сейчас? — холодно уточнил я.
— Ну да. А чего тянуть? Я его всего проверил. Инфа точная. Показать?
— Нет. Верю. Он хочет всю сумму вперёд?
— Нет. Только половину. Остальное — когда будет готово. И… может, на чай пустишь? Уже поздно.
— Ах да, заходи.
Мы сидели на кухне, пили чай и молчали. Сергей размешал сахар, посмотрел на меня.
— Ты как вообще? После всего.
Я пожал плечами. Не знал, что ответить. Внутри было пусто.
— Нормально, — выдавил.
Он кивнул, будто понял. Хотя кто мог понять?
— Давай я переведу сейчас, — сказал я, доставая телефон. — Половину. Двести.
Сергей скинул адрес кошелька в мессенджере. Я открыл приложение, ввёл его. Палец завис над кнопкой подтверждения. Двести тысяч. Половина от того, что мы должны заплатить за смерть человека.
Я смотрел на экран и думал: это ведь не просто цифры. Это чья-то жизнь. Горюнов — мразь, но живой. Дышит. Ходит. А через пару дней, если всё пойдёт по плану, его не станет. И я буду к этому причастен. Не руками — деньгами. Деньгами, которые сейчас перетекут с моего счёта на чей-то другой, а потом превратятся в пулю или нож.
Я нажал подтверждение.
Экран моргнул. «Перевод выполнен». Деньги ушли. Растворились в цифровом пространстве, будто их никогда и не было.
— Готово, — сказал я.
Сергей кивнул, посмотрел в телефон, удовлетворённо хмыкнул.
— Ну, теперь ждать. Он сказал — в ближайшие дни.
Я долил чай. Рука дрожала — мелко, противно, как у алкоголика с похмелья. Я спрятал её под стол, чтобы он не заметил.
— Ты сам-то не боишься? — спросил я.
Он усмехнулся. Криво, зло.
— Боюсь. Но меньше, чем этих уродов. Они не остановятся. Будут доить, пока мы не сдохнем. Или пока не сядем. А я в тюрьму не хочу, Андрей. Лучше так, чем пятнадцать лет на нарах.
Я понимал его. Где-то глубоко даже соглашался. Но вслух ничего не сказал. Просто смотрел в кружку — на остывающий чай, на блики лампы в тёмной жидкости.
За окном было совсем темно. Где-то за стеной лаяла собака, потом замолчала.
— Поздно уже, — сказал Сергей, зевнув. — Можно у тебя заночую? Не хочу домой сейчас.
Я кивнул. Встал, достал из шкафа старое одеяло и подушку. Постелил на диване — сбил покрывало, расправил простыню. Получилось криво, но он не смотрел. Сидел на кухне, уткнувшись в телефон, и что-то печатал.
Я вернулся, бросил подушку на диван.
— Ложись.
Он кивнул, не отрываясь от экрана. Я ушёл в свою комнату, лёг на кровать, уставился в потолок. В голове было пусто. Совсем. Будто кто-то взял и выключил всё разом.
Через полчаса я услышал, как Сергей прошлёпал в ванную, потом обратно. Скрипнул диван.
Тишина.
***
Ночью мне снились глаза. Глаза, покрывавшие стены квартиры. Животные глаза змеи или кота в момент покоя – тонкий вертикальный зрачок. Они смотрели, не моргая. Просто смотрели, следили за каждым телодвижением, будто фиксировали каждый шаг. Вроде бы никакой угрозы, но глаза на стенах по всему дому внушали животный страх, который я не имел права им показывать. Не имел права сделать лишнее движение, не имел права выдавать эмоцию на лице. Двигался как робот из комнаты в комнату изображая бытовую деятельность. А глаза продолжали смотреть и искать малейшую ошибку во мне.
Проснулся от вибрации телефона.
Первая.
Вторая.
Третья.
Кто-то настойчиво слал сообщения в мессенджер.
Будь сон хорошим или плохим — кто захочет проснуться, не досмотрев его до конца?
Я открыл глаза, разблокировал телефон. Уже почти обед. Я проспал больше двенадцати часов.
***
***
Клауд: Отличная работа!
Это было вчерашнее сообщение. Его я увидел только сейчас. А вот утренние:
Клауд: срочно ответь мне.
Клауд: срочно выйди на связь!
Клауд: куры не нашли твой вчерашний вес!!!
Я судорожно схватил телефон обеими руками.
Я: какой из трёх?
Сообщение прочитали мгновенно.
Клауд: все три. И твой дружок не выходит на связь. Где он?
Я осмотрел квартиру. Диван не застелен. Бельё даже не примято — будто Сергей и не спал здесь.
Я: не знаю. Вчера видел его.
Клауд: 300 грамм нужно компенсировать. Это 600–700к.
Я смотрел на экран и чувствовал, как внутри всё рушится.
Я: у меня столько нет, но я отработаю!
Секунда. Две. Три. Появилась вторая галочка под сообщением. Клауд читал.
Экран моргнул. Пришло фото.
Я смотрел и не понимал, что вижу. Обычный частный дом, забор, калитка. Снег на крыльце, старая ёлка у ворот. До боли знакомое крыльцо, где я разбил коленку в пять лет. Мамины занавески в окнах. Соседский кот на лавочке.
Я замер. Сердце пропустило удар.
Ещё фото.
Паша — младший брат. Со спины. Идёт по тротуару, за спиной рюкзак, на плече — сменка. Обычное утро, обычная дорога в школу. Он даже не оглядывается. Не знает, что его снимают.
Я смотрел на экран и не мог дышать. В груди разрасталось что-то огромное, ледяное. Оно давило на лёгкие, на сердце, на самую середину.
Ещё фото. Крупнее. Паша заходит в школьный двор. Вот поправляет шапку. Вот открывает дверь. Обычный мальчишка, каких тысячи. Мой брат.
Клауд: Андрей, если ты думаешь, что мы доверим такие веса кому попало, то ты либо идиот, либо считаешь нас за идиотов. Ищи деньги, ищи Сергея. Бери микрозаймы, продавай что у тебя есть — и мы в расчёте.
Руки затряслись. Мелко, противно, неудержимо. Я сжал их в кулаки. Внутри разгорелось пламя отчаяния и ярости.
Я: не трогай их! Они тут вообще ни при чём. Дай мне работу, и я отработаю. На днях найду деньги, клянусь — верну!
Клауд: Ок. Жди.
Я рванул к прихожей, накинул куртку, второпях обулся. Выскочил на мороз, даже не застегнувшись, и едва не поскользнулся на льду у подъезда. Сел в машину и поехал к Сергею.
Получил то, чего боялся больше всего этим утром — Сергей не отвечал на сообщения и звонки, в квартире его не было.
«Вот урод, куда ты делся? Неужели решил уехать из города?»
Я собрался и поехал к матери. Нутром чувствовал: люди Клауда где-то рядом, будто стоят у дома родителей и ждут сигнала сверху.
Всю дорогу смотрел в зеркала чаще, чем на трассу. Каждая встречная машина казалась «хвостом». Каждый пешеход на остановке — наблюдателем. Я вжимал педаль газа на прямых и резко тормозил перед поворотами, пытаясь поймать в зеркале преследование. Никого. Или просто не вижу.
Мама стояла на крыльце в старой ветровке и убирала снег со двора. Она посмотрела на меня так, будто увидела привидение.
Я подошёл ближе. И чем ближе подходил, тем сильнее менялось её лицо. Сначала удивление, потом тревога, потом — настоящий испуг.
— Андрей? — голос дрогнул. — Ты чего? Ты… на себя не похож.
Я остановился в шаге от неё. Хотел улыбнуться, но губы не слушались. Хотел сказать что-то обычное, домашнее — язык прилип к нёбу.
Она уронила тряпку, шагнула ко мне, схватила за плечи. Пальцы холодные и сильные — материнская хватка, от которой не уйдёшь.
— Ты весь дрожишь. Где ты был? Что случилось?
Я обнял её, но не переставал оглядываться по сторонам.
— Ничего, мам. Просто мимо проезжал. Проспал сегодня, вот и взъерошенный.
— Ты меня пугаешь, сынок. Паша спрашивал, почему ты не заходишь. Говорит, ты ему дорогой телефон купил, а сам будто сквозь землю провалился… Андрей, ты… ты не влез во что-нибудь? Кредит?..
— Брось, мам! Проект срочный. Знаешь же, кто я теперь. Премия была — вот и выложился. Скоро… скоро всё наладится.
Гордость и вина смешались в коктейль, от которого тошнило. Я улыбался, чувствуя, как эта улыбка — фальшивая, восковая маска — прилипла к лицу. Под ней плоть искажалась в гримасе страха и отчаяния, которые видел только я.
А в кармане лежал холодный пластиковый комок — телефон, по которому в любой момент могло прийти безэмоциональное сообщение, напоминающее, что безопасность мамы — это следующий платёж по моему новому, самому дорогому долгу в жизни.
В кармане джинсов завибрировал телефон.
Клауд: есть вес, но за городом. Заберёшь?
Внутри появилась капля надежды — маленький крючок, за который нужно зацепиться, чтобы выбраться из этого болота.
Я: да, сейчас буду!
— Извини, мам, по работе пишут. Надо ехать.
— Ой… х-хорошо. Заезжай как-нибудь.
Я кивал и улыбался, прощаясь.
Сел в машину. Отъехал за угол. Остановился, уткнулся лбом в руль и сидел так, пока не перестало трясти.
Потом поехал за новым весом.
***
Я приехал на нужное место. Уже смеркалось, солнце торопливо пряталось за горизонт, оставляя алый рваный закат на прощанье. Клад был на удивление далеко даже от пригорода – километров десять в черте леса, но судя по карте - практически у дороги. Со стороны города виднелись лишь края девятиэтажек. За ними торчали заводские трубы, из которых лениво тянулся бледно-синий дым, словно город выдыхал последнее. Он висел над крышами и медленно расползался по небу, смешиваясь с алым зимним небом.
Оставил форд у дороги. Проезжих машин мало. Дорога двухполосная, загородом, всё вроде тихо.
Спустившись в лесной овраг, я сверился с геолокацией – прямо по курсу прикоп под одной из ели. Ветки цеплялись за куртку, ноги проваливались глубже в снег. Я, чертыхаясь шел через сугробы. Заметил черную изоленту на одной из веток ели.
- Есть! – выдал я шепотом, но будто слишком громко для этого места.
Я опустился на колени и начал рыться в снегу у ствола дерева. Сначала аккуратно, почти бережно, как будто боялся спугнуть находку. По ощущения прошла минута – слишком долго, для такой процедуры. Кончики пальцев в перчатках начали мерзнуть. Я снова начал копать, но уже резче, злее. Снег летел в стороны, дыхание сбилось, сердце билось где-то в горле. Я встал на ноги и оглядел ель. Я выкопал и раскидал весь снег вокруг столба так, что в некоторых местах виднелась мёрзлая трава.
«Не может быть… не может быть…» - подумал я про себя.
Я чувствовал, как паника поднимается изнутри, как волна, от которой невозможно убежать. Хотелось кричать, бежать, вырвать телефон и бросить его в снег, лишь бы это всё прекратилось. Хотел стать этой спящей ледяной травой и проснуться весной. Просто остаться здесь и забыть обо всём.
Еще один косяк. Чей? Конечно же куратор скажет, что мой. Что мне теперь ему сказать? Как доказать, что я не причем?
- Да твою мать! – я ударил ладонью по ели так, что снег с его ветвей осыпал тот бардак, что я устроил у его изящных корней.
- Эй, парень? – Звонкий, голос окликнул меня со стороны дороги.
Тембр звучал так, что не сулил мне ничего хорошего.
Я обернулся. Трое парней где-то за двадцать шли прямо ко мне. Шли так, будто окружали на случай, если я попытаюсь убежать. С них можно было считать только холодную деловитость. Одеты были в спортивные утеплённые куртки и тёмные штаны, одинаковые, как рабочая форма. На головах лыжные маски. Один, справа, держал руки в карманах, второй слева постоянно оглядывался по сторонам, третий, самый высокий по центру, смотрел прямо мне в грудь, будто примерял расстояние.
- Нашел, что искал? – спросил тот, что по центру
- Н-нет… - Пытаясь держать уверенность сипло выдал я. – Если вы забрали то, что здесь лежало, то лучше бы вам вернуть, ребят… Иначе у вас могут быть проблемы.
Слова прозвучали не так, как я хотел. Не угрожающе, а жалко. Я сам услышал, как дрожь проступает между фразами, как в конце предложений голос падает и теряет вес. В горле пересохло, а каждое слово давалось с надломом, язык будто стал деревянным и двигался тяжелой лопатой. В груди почувствовалась неумолимая мелкая дрожь. Ни то от холода, ни то от страха…
- Да ты что? – Самый длинный из них оскалился в улыбке и подошел вплотную. – Андрей, ты сильно накосячил.
Я почувствовал, как дрожь в груди будто замерла и сердце прекратило колошматить мои ребра. Да, эта дрожь определенно была от трусости.
Слева, один из трех парней, надменно улыбаясь краем рта, достал телефон с включенным фонариком.
- Улыбнись, Андрюха! – сказал он, тыкая пальцем в объектив телефона.
Не успев выдавить и слова, я поймал удар. Будто молот прилетел мне в солнечное сплетение. Это было четко поставленное холодное движение машины, что может профессионально причинять боль. Тело непослушно надломилось пополам, и я рухнул на колени жадно глотая пустоту. В глазах вспыхнули чёрные пятна, а в груди что-то рвалось и жалобно пульсировало.
- Ты сильно косячишь, Андрюха. – Чавкая сказал главный, что ударил меня. – Тобой сильно недовольны
Слова падали мне на голову приговором, давя меня своим тяжелым осадком.
- Я... Я… Исправлю всё. – Я взглянул на них снизу вверх.
Я чувствовал себя маленьким, раздавленным. Да что там… Я и есть маленький и раздавленный. А власть сейчас у них – с теми, с кем нельзя договориться. Сейчас я лишь молюсь, чтобы они не растворились в своей силе и не стёрли меня в порошок в экстазе насилия.
- Я приехал сюда за кладом. Меня отправил куратор. Я могу показать… Я работаю на Хай-Клауд! – Я потянулся за телефоном
- Мы знаем, братан, спокуха! – Выдал главный.
- Да че ты с ним пиздишь? Давай уже, к делу! – Нервно рявкнул третий и заломал мне левую руку.
- Эй! Я же отрабатываю всё, я же работаю, какого хрена вы делаете! – Я тщетно выкрикивал слова, раздирая промерзлое горло, пытаясь достучаться до каждого из них.
Он прижал мне голову ногой к земле так, что правая сторона лица почти утонула в снегу. Руками он жестко держал мою кисть. Любую попытку пошевелить ею вызывало ноющую боль и еще более жесткий хват от спортика. Это была холодная, методичная фиксация. Как ветеринары держат животное перед неприятной процедурой.
Я увидел, как из внутреннего кармана куртки главный достает что-то похожее на большие ножницы. Нет, нихрена подобного... Я уже видел эту штуку раньше – мама пользовалась им на огороде летом. Садовый секатор с крупным лезвием похожий на птичий клюв и облезлая черно-оранжевая рукоятка. Слишком знакомая. Слишком извне… не для этого места. Он сжал его в руке пару раз словно проверяя механизм, и металл ответил тихими щелчками.
Он сорвал мою перчатку с левой руки и сосредоточенно, с легким усилием, как бы примеряясь, поднес секатор к кисти. Лезвия холодным колечком легли вокруг моего мизинца. Холод металла был на удивление четким, конкретным ощущением на фоне общего морозного онемения.
— Нет, — выдохнул я. – Я же всё делаю как меня просит куратор! Почему? – Уже через злобу и отчаяние шипел я. Как будто это могло что-то изменить.
Средний вздохнул, как человек, которому мешают делать работу. И сжал рукоять секатора.
Сначала был звук. Приглушенный, влажный хруст, похожий на звук разламывания толстой сырой ветки. Слишком тихий, как мне показалось в моменте. Но он отдался мне вибрацией в челюсти, в висках, где-то в грудине в моменте проехавшись по рёбрам. Чудовищная, не укладывающееся в голове вибрация.
Затем волной будто цунами меня окутала боль. Тягучая, распирающая боль, будто палец вот-вот лопнет, как перезрелая ягода или прыщ. Казалось, это длилось вечность и мир сузился до этого одного распираемого чувства.
Перед моим лицом на снег упал отрубленный мизинец. Мой мизинец.
Он был так знаком и так абсолютно чужероден вне моего тела. По краю среза на отрубленном пальце, страшного в своей аккуратности, выступила алая капля. Затем еще одна. Капли просто наливались маленьким ручьем и снег жадно впитывал его.
А в моей руке... в моей руке было место. Чистая, плоская плоскость там, где должно было быть продолжение. И из неё, из этой новой, нелепой геометрии моей ладони, хлестала уже не капля, а короткая, ровная струйка. Кровь была очень яркой. И очень горячей. Теплее, чем всё моё тело.
Будто раскаленный клинок только из плавильни я окунул левую руку в сугроб со снегом.
Я стонал, сжав зубы. Рот наполнился солоноватой слюной, в глазах помутнело не то от боли, не то от слёз. А потом из горла вырвался хриплый, животный вопль отрицания, ужаса перед новой, только что созданной реальностью.
Главный ублюдок аккуратно подобрал мой палец. Присел и держал его аккуратно, будто жженую спичку.
- Этот палец, теперь мой, сука. – спокойно, будто ласково сказал он. – Ты меня понял?
- Да, да, блять, да! – кричал я, отгоняя своим «да» каждого из них.
- Если ты решишь косячить, воровать, терять или разбавлять товар, мы придем еще раз. Понял?
- Да, я понял. Пожалуйста! – Я хрипло выдавил последнее слово, и слюна вылетела из рта. – Я все сделаю, как Клауд скажет
- Ты теперь весь мой. Палец – мой, рука… – он похлопал по моему левому плечу – теперь тоже моя. Ты весь мой. И только я решаю, че ты сука будешь делать.
- Я смотрел на его глаза понимая, что это функция. Не человек, а исполнительная машина. И никакая машина не будет слушать оправданий от надломленного куска интеллекта в обертке из плоти и костей.
Я кивнул.
Правый схватил меня за волосы как шавку и задрал голову назад.
— Чего молчишь? — средний сунул палец мне перед лицом. Я видел каждую деталь: синеватый ноготь, знакомую родинку у фаланги, ровный, мокрый срез с тёмно-красной сердцевиной. Мой мозг отказывался складывать это в целое. — Забирай. Сувенир.
Я замотал головой, сжался. Слова не шли, только короткий, сиплый выдох.
— А мы настаиваем, — сказал тот, что держал меня за волосы, и в его голосе прозвучал внезапный, игривый интерес. — Это же твоё. Родное. Выбрасывать жалко. Нужно утилизировать. Открой рот.
Я стиснул зубы. Сжал челюсти так, что свело скулы. Правый тут же наклонился сбоку, и его пальцы, сильные и липкие, впились мне в щеки, пытаясь разжать челюсти. Я упирался, мычал, давился слюной. Боль в руке взревела с новой силой. Он тянул волосы всё сильнее, и голова изогнулась так, что я уже видел кроны деревьев на фоне скоропостижно темнеющего неба.
— Открой, — повторил он спокойно.
И ударил меня кулаком по зубам.
Звезды взорвались в глазах. Что-то хрустнуло, во рту расползся солоновато-медный вкус. Челюсть обмякла сама собой от шока и новой, наложившейся боли. Я ахнул, и в этот момент, в этот миг открытого рта и слепой агонии, главный ловким, быстрым движением — движением кормящей матери или санитара, дающего таблетку, — вложил это мне за щеку.
Ощущение было невыразимым. Тёплая, упругая, знакомая до жути плоть. Она заполнила собой всё. Сначала вкус просто металла и грязи, а потом, когда слюна смочила срез, яркий, как медь, вкус собственной крови, умноженный, сконцентрированный.
Продолжение следует...
Автор: immo
Источник: https://litclubbs.ru/articles/73573-belaja-lihoradka.html
Содержание:
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: